Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 20

Поезд шёл дальше, на восток, туда, где за Волгой начиналась уже совсем другая Россия, просторная, редко заселённая, почти не тронутая цивилизацией, но именно поэтому таящая в себе те самые скрытые резервы, о которых он говорил Витте. Впереди были Самара, Уфа, а затем и Урал с его заводами и копями, с его суровыми, молчаливыми людьми, которые привыкли работать с металлом и с деревом и не привыкли кланяться начальству. Он ждал этих встреч с тем особым, почти охотничьим нетерпением, которое бывает у человека, напавшего на след крупной добычи. Потому что именно там, на Урале, он рассчитывал найти тех, кто станет костяком его будущей команды, не столичных карьеристов и не придворных интриганов, а людей дела, умеющих строить, плавить, ковать и прокладывать дороги там, где их никогда не было.

А где-то далеко позади, в Петербурге, великий князь Владимир Александрович, получив донесения о поведении племянника, сидел в своём кабинете и всё более мрачнел. Заговор, который ещё совсем недавно казался делом почти решённым, теперь рассыпался на глазах, не потому, что кто-то предал, а потому, что жертва, на которую рассчитывали, оказалась хищником. Император разъезжал по стране, как ревизор по отстающему заводу, и с каждым днём его власть, ещё недавно казавшаяся шаткой, становилась всё реальнее, всё весомее, всё более похожей на ту самую незыблемую самодержавную силу, о которой кричали манифесты. Теперь, когда царь говорил с мужиками на станциях, когда начальники депо называли его «Ваше Величество» без кавычек, когда губернские газеты взахлёб описывали его простоту и строгость, теперь любой шаг против него был бы воспринят не как борьба за влияние, а как прямая измена. И дядя, поразмыслив, решил, что благоразумнее будет пока затаиться.

А поезд шёл. За окнами мелькали полустанки, леса, поля, овраги, маленькие городки с непременной колокольней в центре, большие фабричные посёлки с дымящими трубами, и надо всем этим, куда ни глянь, расстилалось огромное, серо-голубое, по-осеннему прозрачное небо. Россия лежала под этим небом необъятная, противоречивая, страшная в своей нищете и прекрасная в своей мощи. И он, человек из будущего, затерянный в теле последнего императора, смотрел на неё из окна вагона и знал, что обратной дороги нет. Что теперь он будет строить. Что теперь он будет менять. Что теперь его жизнь это стальные рельсы, убегающие к горизонту, и нет им ни конца, ни края, потому что конца и края нет у той страны, которую он взялся переделывать.

Поезд набирал ход. До Урала оставалось совсем немного

Поезд шёл на восток уже многие сутки, и мир за окном менялся с той неумолимой постепенностью, с какой меняется всё в России, не вдруг, не рывком, а как бы накапливая перемены малыми, почти незаметными порциями, чтобы потом, на каком-то неприметном полустанке, пассажир, выглянув в окно, внезапно понял, что находится уже в совершенно другой стране. Леса, ещё недавно высокие, смешанные, полные дуба и липы, понизились, поредели, уступили место березнякам и осинникам, а те, в свою очередь, начали расступаться перед открытыми пространствами, огромными, уходящими за горизонт равнинами, над которыми осенний ветер гулял свободно и беспрепятственно, словно хозяин, обходящий свои владения. Небо здесь было другое, не южное, синее, а бледно-голубое, почти белёсое, с длинными полосами перистых облаков, похожих на гигантские крылья, распростёртые над землёй. И воздух стал иным: сухим, колючим, пахнущим полынью и первым, ещё не выпавшим, но уже близким снегом.

Кирилл стоял у окна вагона, придерживаясь рукой за медный поручень, и смотрел, как проплывают мимо станции с непривычными, гортанными названиями: Сызрань, Кинель, Бугуруслан, названиями, в которых слышалась уже не славянская мягкость, а что-то иное, степное, тюркское, напоминавшее о том, что Российская империя это не только губернии с православными храмами и льняными полями, но и бескрайние пространства, населённые народами, чьи языки и обычаи складывались веками совсем по-другому, чем у великороссов. И всё это многообразие, вся эта необъятная, разношёрстная, плохо сшитая из разных кусков держава должна была стать единым, слаженным организмом, если он, новый император, сумеет провести те реформы, которые уже начал обсуждать с Витте. Задача, которая одному человеку показалась бы неподъёмной, а ему, Кириллу Воронову, прошедшему школу антикризисного управления, представлялась просто сложной инженерной проблемой, такой, которую можно решить, если правильно разложить на составляющие и подобрать нужных исполнителей.

Он вернулся к столу, где его ждала очередная пачка телеграфных депеш. Витте, оставшийся в Ливадии, а затем перебравшийся в Петербург для подготовки реформ, слал ему ежедневные сводки: о состоянии бюджета, о первых шагах по подготовке переписи, о настроениях в министерских кругах, о том, что кое-кто из старых сановников уже начал роптать на «излишнюю резвость» молодого государя. Последнее Кирилла не удивляло. Он знал, что система, выстроенная его предшественниками, не потерпит перемен без сопротивления, и готовился к этому сопротивлению так же, как готовился ко всему остальному: просчитывал варианты, искал слабые точки, намечал, кого можно переубедить, кого обойти, а кого, если понадобится, и сломать. Жестокость этого подхода его не смущала. Он никогда не был жесток по натуре, но хорошо усвоил за годы своей прошлой работы простую истину: если ты не готов ломать то, что мешает делу, ты не управленец, а просто приятный собеседник.

В Самару поезд прибыл холодным, ветреным утром. Город встретил его свинцовой рябью Волги, той самой реки, которая на протяжении столетий была главной транспортной артерией России и которая теперь, в эпоху железных дорог, начинала постепенно уступать эту роль стальным магистралям, но всё ещё сохраняла колоссальное значение для перевозки хлеба, леса и нефти. Кирилл вышел на перрон без предупреждения, одевшись в простое тёплое пальто с каракулевым воротником, ничем не отличавшееся от того, что мог бы носить любой состоятельный инженер или купец. Свита, привыкшая уже к такому стилю, не роптала, император ясно дал понять, что поездка эта не парадная, а деловая, и чем меньше вокруг него будет мишуры, тем лучше. Губернатор Самары, предупреждённый телеграммой только за полдня, успел организовать лишь самую скромную встречу: без оркестра, без торжественного караула, что, впрочем, было Кириллу только на руку.

Он не поехал в губернаторский дом. Вместо этого, прямо с вокзала, направился к волжским пристаням, где под холодным, пронизывающим ветром, который срывал с воды белую пену и швырял её в лицо прохожим, кипела обычная трудовая жизнь: грузчики таскали тюки с зерном, матросы крепили снасти, где-то неподалёку ревел паром, отходивший к противоположному берегу, и в воздухе стоял густой, тяжёлый запах рыбы, дёгтя и речной воды. Сопровождавшие его чиновники поёживались и кутались в шинели, но Кирилл, казалось, не замечал холода. Он подошёл к группе грузчиков, работавших у большого пакгауза, и заговорил с ними так же просто, как с тем харьковским носильщиком, без царственного величия, без отстранённости, с прямыми, короткими вопросами, которые заставляли людей сперва теряться, а потом раскрываться.

Он спрашивал о том, сколько хлеба проходит через самарские пристани за навигацию, каков размер пошлин, кто владеет баржами, как часто случаются аварии и где починяют суда. Он хотел знать, куда идёт зерно: на Петербург ли, на Ригу, на юг к Одессе, и почему, при таких объёмах перевозок, крестьяне в глубинных уездах всё равно живут впроголодь. Ответы, которые он получал, не были для него неожиданностью, он слишком хорошо знал экономическую географию империи, чтобы удивляться контрасту между волжским хлебным изобилием и деревенской нищетой, но слушать эти ответы из первых уст, от людей, которые каждый день видели и трогали руками то, о чём он читал в отчётах, было совсем иначе. Это придавало его планам объём. Это населяло его схемы живыми людьми, а не только цифрами в статистических таблицах. И это лишний раз подтверждало то, что он и так знал: без коренной перестройки транспортной системы, без того, чтобы крестьянин мог довезти свой хлеб до станции, не разорившись на перевозке, — никакая индустриализация не дойдёт до глубинки, и Россия так и останется телом, у которого есть здоровое сердце, но нет капилляров.