Кавказский рубеж 11 (СИ) - Дорин Михаил - Страница 47

Не дожидаясь нашего ответа, он развернулся и так же неспешно, пошёл по аллее мимо клумб и лавок.

— Поколение победителей, — сказал Серёга.

— Да.

Мы постояли ещё минуту в тишине, думая каждый о своём, пока на дорожке не показался ещё один человек.

Это был мужчина лет пятидесяти. Поверх выцветшей, но чистой песочной формы-эксперименталки на нём была расстёгнутая гражданская куртка. На голове, сдвинутый чуть набок, сидел голубой берет ВДВ. В руках он держал две гвоздики, такие же, как у старика.

Когда он подошёл ближе, я заметил страшный багровый ожог, тянувшийся от шеи по левой щеке почти до самого глаза. Кожа там была стянута, но взгляд мужчины оставался ясным и спокойным.

— Здравия желаю, товарищи, — подошёл он к нам и тоже поздоровался.

Мы его поприветствовали и пропустили к мраморным плитам. Нетрудно было догадаться, что он шёл целенаправленно к той части мемориала, где были выбиты имена погибших в Афганистане. Подойдя к чёрному мрамору, десантник снял берет, обнажив коротко стриженную голову со шрамом на затылке. Он аккуратно положил цветы к подножию плиты, поправил ленточку на гвоздиках и замер.

Ветер шевелил полы его куртки, срывал с деревьев последние листья, а он стоял неподвижно. Губы его беззвучно шевелились. Я не знаю, что он говорил. Может читал молитву, а может и пытался разговаривать с павшими «за речкой» товарищами.

Затем он надел берет, расправил его привычным движением и чётко отдал честь. Рука взметнулась к виску и замерла на секунду, отдавая последнюю дань уважения.

Опуская руку, он повернулся и встретился со мной взглядом. Увидев, что мы тоже стоим не просто так, а смотрим именно на «афганскую» стелу, он задержался.

Он скользнул взглядом по Родину, потом по мне.

— Где были, шурави? — коротко спросил он.

— Баграм и Шинданд в восемьдесят первом — восемьдесят втором. На «весёлых» летал.

Десантник понимающе кивнул.

— Солидно. Носились вы в Панджшере на тоненького. А ты, брат? — спросил он и посмотрел на меня.

— Баграм, Джелалабад, Лашкаргах, Шахджой, вертолётчик.

Я увидел, как дрогнул уголок его губ при упоминании знакомых названий.

— Хочешь пулю в зад, езжай в Джелалабад.

Он помолчал, глядя на плиты, потом тронул шрам на щеке.

— А я в Кабуле начал. Может где в Баграме пересекались, наверное. А заканчивал в Панджшере. Там меня и прижгло немного. Броня сгорела, я выскочил, а они… в общем, повезло.

Он протянул руку сначала Сергею, потом мне. Ладонь у него была мозолистая, рукопожатие крепкое.

— Бывайте, мужики, — сказал он, кивнул нам и, развернувшись через левое плечо, ушёл.

Мы смотрели ему вслед. Обычный мужик в куртке поверх формы, с обожжённым лицом и памятью, которая не отпустит до конца дней.

— Мда, «за речкой» всякое было. Гречку до сих пор не могу есть, — сказал Серёга.

— Ага. А я когда песок на море вижу, дёргаюсь сразу. Думаю, что опять сейчас афганец задует и на губах заскрипит.

Мы медленно двинулись дальше, к следующей плите. На ней список географических названий был ещё более экзотическим.

— Мозамбик, Эфиопия, Египет… Я в 1982 году был в Анголе. Пришлось попотеть, — сказал Серёга.

— Да. А я вот «свою» страну тут слава Богу не нашёл, — ответил я, вспомнив Сьерра-Леоне.

В самом низу была выбита совсем свежая строчка «Абхазия» и рядом с ней одна фамилия.

И тут за спиной вновь послышались шаги. Они были неровными, сбивающимися с ритма.

Мы обернулись и увидели, как к стеле приближался парень лет тридцати. Одет он был просто, но аккуратно, а вот левую ногу волочил заметно, тяжело опираясь на неё при каждом шаге. В руке он сжимал всё те же гвоздики, стебли которых дрожали на ветру.

Подойдя ближе и увидев меня, парень вдруг выпрямился, насколько позволяла больная нога, и чётко приложил руку к козырьку воображаемой фуражки.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — поздоровался он.

Голос у него был звонкий, а сам парень старался держаться ровно. Как и подобает военному.

Я внимательно всмотрелся в его лицо. Молодое, но уже с резкими морщинами у глаз.

— Здравствуй, Витя. Давно вернулся?

— Да. Опять реабилитация была. Вам спасибо, Сан Саныч, что звонок тогда сделали.

— Да брось. Я ж тебя ефрейтором ещё помню в «Артеке».

Парень кивнул и повернулся к мраморной плите. Туда, где было выбито «Сирия». Витя сделал шаг вперёд.

— Мы с братом вместе там были. Под Пальмирой. Он… он меня прикрывал, когда мы отходили… да вы и так знаете, — тихо произнёс он, глядя на буквы, словно за ними стояли живые люди.

Он замолчал, а кадык на его тонкой шее судорожно дёрнулся. Паренёк наклонился и положил цветы рядом с гвоздиками, оставленными ветеранами других войн.

— Спи, братишка, — шепнул он едва слышно.

Я увидел, как его глаза покраснели, налились влагой, а веки задрожали, пытаясь сдержать подступающие слёзы.

Но он не заплакал. Сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Витя глубоко и судорожно вздохнул и замер. Мы ещё несколько минут постояли с Виктором, а потом он медленно пошёл в сторону дороги.

— Пойдём, Серёга, — сказал я, тронув Родина за плечо и показывая направление в сторону школы.

Родин молча кивнул, поправляя воротник куртки. Удивительно, как в один день мы увидели все поколения наших воинов в одном месте.

— Знаешь, а вот есть у тебя ощущение, что нам ещё что-то предстоит? — спросил я у Сергея.

— Ты ведь смотришь телевизор, Сань. И всё видишь. Не хочу тебе врать, что всё будет хорошо, — ответил Родин.

— Да я сам догадываюсь.

Мы медленно развернулись, чтобы уйти.

На аллею вывернула троица пацанов. Совсем зелёные, лет по восемнадцать. Ещё вчерашние школьники или птушники, у которых вся жизнь впереди.

На одном болоньевая куртка ядовито-фиолетового цвета, «дутая», как спасательный жилет. Второй, самый высокий, кутался в модную чёрную куртку из кожзама с белым искусственным мехом на воротнике. Третий щеголял в тёплой «Аляске» с оранжевой подкладкой, расстёгнутой на груди, несмотря на холод, чтобы было видно турецкий свитер с геометрическим узором. На ногах у всех массивные кроссовки.

Они шли держа руки в карманах, громко гоготали, перебивая друг друга и выпуская пар изо ртов, как паровозы.

— Да не свисти ты! У Шварца пулемёт был шестиствольный. Он как дал жару, там от полицейских машин только решето осталось.

— Зуб даю. В Москве смотрел. Там робот из жидкого металла, прикинь?

Они поравнялись с нами. Весёлые, шумные, полные бесшабашной энергии. И тут их смех оборвался. Они остановились напротив той стелы, где лежали гвоздики для «африканцев» и «сирийцев».

В этот момент налетел резкий порыв ветра. Он закружил опавшую листву и сдул с уступа те самые цветы, что минуту назад положил хромой парень.

Я и Серёга нагнулись, чтобы подобрать цветы, но нас опередили.

— Мы сами, — сказал парень в кожаной куртке и быстро подобрал цветы.

Он бережно поднял цветы, отряхнул их от пыли и аккуратно вернул на место.

Воскресным утром праздник начался. Погода была хоть и прохладная, но солнечная.

Как это и должно быть в воинских частях, любой праздник, хоть юбилей, хоть спортивный, начинается с построения. Мы с Хрековыми заблаговременно прибыли в полк.

Свою чёрную Тойоту я припарковал около штаба полка практически у самого крыльца. Из машины я вышел первым, чтобы помочь выйти дамам. Обойдя машину, я открыл левую пассажирскую дверь.

— Аккуратнее, мадам, — сказал я и картинно подал руку жене.

Антонина улыбнулась, протянула мне ладонь и медленно начала вылезать из машины. На голове у неё был вязаный берет, шею прикрывал светлый шарф. Тося была в пальто цвета «кофе с молоком», скрывающее живот, а на ногах кожаные сапожки на низком каблуке.

Как ей сказала утром Белла Георгиевна, в этом сезоне это ультрамодно. А уж в моде доктор Хрекова, как говорится, «шарила».