Кавказский рубеж 11 (СИ) - Дорин Михаил - Страница 46

Белла Георгиевна даже бровью не повела. Она выдохнула и покачала головой.

— Я вижу, Андрей Константинович. Судя по вашему состоянию, стратегию вы разработали, но вот тактика выхода из окружения с треском провалилась.

Повисла пауза. Хреков икнул. Я понял, что надо спасать ситуацию, пока нас не «расстреляли» на месте. Хотя этого и не избежать теперь. Родин подмигнул, что можно. Стартовый натиск тёти Беллы слегка спал.

Я сделал самое честное лицо, на которое только был способен.

— Белла Георгиевна, это исключительно последствия «кислородного голодания». Наше совещание было на высшем уровне сложности. Андрей Константинович весь удар принял на себя, — пытался я разрядить обстановку.

Белла перевела взгляд на меня. В уголках её глаз мелькнула едва заметная искорка смеха, но лицо оставалось невозмутимым.

Родин, видимо, почувствовал, что необходимо вставить свои «пять копеек».

— Тётя Белла, всё было под контролем. Андрей Константинович готов к выполнению задач по предназначению. Даже протез не потерял.

Действительно, Хреков в Афганистане потерял один глаз после одного из боевых вылетов.

Белла Георгиевна вздохнула, покачала головой, но всё-таки отступила на шаг, пропуская нас внутрь.

— Затаскивайте этот лайнер в ангар, герои, — махнула тётя Белла, и мы вошли в квартиру.

Генерала положили в дальней комнате, и он спокойно уснул. А нам же предстояло ещё немного посидеть, чтобы обсудить… да что только мы не обсуждали.

На следующий день я перехватил Серёгу и Олега на аэродроме. Они выполняли газовки самолёта и обсуждали с инженерами программу на завтра.

Я подъехал на своей машине к стоянке в тот момент, когда Серёга и Олег выполняли «пеший по лётному». Когда я просил этих ребят приехать к нам на юбилей полка, мне и в голову не приходило, что они настолько ответственно отнесутся к этому.

— Полупереворот, горка с углом 60°, вииираж, — показывал Серёга выход из-под атаки Олегу, растягивая последнее слово.

— Понял. Ты справа под 30°. Цель вижу, — продолжал Печка, идя следом за Родиным, имитируя ладонью самолёт.

— Разрешил, — ответил ему Сергей и вновь начал показывать манёвр.

Такой «балет» смотреть вдвойне интересно, когда его показывают два таких профессионала. А уж в компетенции Родина и Печки никто не сомневается.

— Атакую справа. Угол визирования 60°-70°… — продолжал Сергей крутиться, поменявшись ролями с Олегом.

— Понял. Разрешил.

И так весьма продолжительное время. Я повернулся вправо и увидел, как подобным образом завтрашнюю программу обсуждают лётчики пилотажной группы из Торска. Те самые «Беркуты», которые в этой реальности сразу «сели» на Ми-28 и выполняют показательные выступления.

Каждого из этих ребят я знаю лично. Как и ведущего группы, начальника Центра полковника Андрея Фридриховича Тяпкина.

— Пошли вправо. Вираж. Заходим на роспуск. Внимание, роспуск! — командовал Тяпкин, водя ладонью по воздуху.

Мне надо было поймать Родина и Печку, чтобы поручить им комсомольское задание, но в итоге поймали меня.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться, курсант Басюк.

Я повернулся и увидел перед собой того самого курсанта, который «сигал» через забор на свидание. Потом уже я узнал, что он в лётной группе, которую я взял на обучение.

— Что случилось, Вань? — спросил я, поздоровавшись с курсантом, пожав ему руку.

— Александр Александрович, мы бы хотели с «Беркутами» сфотографироваться. С Сергеем Родиным и Олегом Печкой уже сделали утром, а теперь с «Беркутами». Есть возможность?

— Конечно. Пошли, — ответил я и направился к стоянке Ми-28.

Вопрос даже не надо было решать мне. Никто и никогда не откажет курсантам в фотографии. Так что Тяпкин и его подчинённые согласились посетить курсантскую казарму и там пообщаться с ребятами. В течение пятнадцати минут «Беркуты» закончили свои дела и на автобусе уехали в казарму.

Я же вновь отправился к Родину и Печке. Перехватив их у микроавтобуса РАФ, я им рассказал о просьбе.

— Серёга, Олег, есть просьба личного характера. У нас тут школа есть подшефная. К ребятам не «заскочите» на разговор? Просто поговорить, на вопросы ответить. Для детей это важно.

— О чём речь, Саныч. Это же дети. У них всегда приоритет, — быстро ответил Родин, и Олег его тоже поддержал.

Через полчаса мы выехали с части и заехали в гостиницу. Родин подготовился быстрее, а у Олега возник какой-то важный разговор.

— Сань, он сказал, что через час будет у школы. Можем пока пройтись.

— Вот и отлично. Покажу тебе наш городок, — подытожил я.

Мы с Родиным неспешно двинулись по аллее, усыпанной жёлтой листвой. Октябрь в этом году выдался холодным, ветер с Волги пробирал до костей.

— Какие вообще планы у «оборонки», Серый?

— Работать на благо Родины. Знаешь, в Сербии мы с тобой, казалось, спасли страну братьев-славян от полного уничтожения. Я думал, что и в нашей стране тоже всё будет хорошо. Но как видишь, всё оказалось сложнее, — размышлял Родин.

Я мало от кого слышал такие откровения.

— Вот и мне так кажется. Вроде Союз не трещит по швам.

— Хотя мог бы, — заметил Серёга.

Мы переглянулись. Если бы я не знал Родина, подумал, что он тоже что-то знает о возможном развале страны. Но такого не может быть.

По пути к школе мы прошли через центр Дежинска. Здесь же располагался наш мемориал «За Родину!». Это было особое место. Не просто памятник с гипсовым солдатом, а настоящий сквер памяти, созданный в том числе и руками самих офицеров и солдат гарнизона, а также простых жителей города.

В центре возвышалась гранитная стела, с изображением солдата времён Великой Отечественной войны и десантника в берете. Как символ преемственности поколений защитников Отечества. Вокруг стелы полукругом стояли плиты из чёрного мрамора. На первых были высечены имена жителей города, кто не вернулся с полей Великой Отечественной.

— Интересное место. В моём родном Владимирские есть что-то подобное. Называют мемориал «Крыло Икара», — сказал Сергей, когда мы шли с ним к стеле.

— Да. Его перестроили после того, как Афган начался, — ответил я.

— Ну, как мы видим, официально он закончился. А в итоге, мы оттуда уйти не можем, — сказал Серёга, когда мы подошли к первой плите с именами погибших.

Отдельная композиция была посвящена воинам-интернационалистам: Афганистан, Африка, Вьетнам, Египет. Список горячих точек, где наши парни лили кровь, выполняя приказ, был пугающе длинным. И к сожалению, на последней плите были выбиты совсем свежие даты — девяностый и девяносто первый год.

Мы остановились у плит, молча читая фамилии.

— Знаешь, Серый, я смотрю на всё это и понимаю, что власти приходят и уходят, генсеки меняются на президентов, а Родина остаётся. Служим Родине, потому что больше некому.

— Философ ты, Сань. Делай что должен, и будь что будет… — сказал Родин, но не договорил и оборвал свою фразу.

В этот момент по дорожке сквера к нам приблизился высокий и худой старик. Он шёл медленно, но спину держал удивительно прямо, пытаясь поправлять растрепавшиеся на ветру седые волосы. На нём было потёртое драповое пальто, расстёгнутое на груди. Под ним виднелся пиджак, на котором можно было заметить два ордена Красной Звезды. А на другой стороне угадывались медали «За взятие Берлина» и «За оборону Сталинграда». В руках ветеран бережно сжимал две красные гвоздики.

Он подошёл к стеле, посвящённой погибшим в Великой Отечественной войне. Старик замер на мгновение, глядя на выбитые имена. Потом он аккуратно положил цветы на холодный гранит и выпрямился. Повернувшись к нам, он внимательно посмотрел на Сергея, потом на меня. В его выцветших глазах было какое-то особое отеческое отношение к нам. Его губа слегка дрогнула, и он приветливо улыбнулся нам.

— Добрый день, отец! — поздоровался Родин.

— Приветствую вас, — пожал я морщинистую руку старику вслед за Серёгой.

— Здравствуйте, ребят. Будьте здоровы, — сказал старик.