Призраки старого кладбища - Соловей Дарья - Страница 4

– Ну-ка просвети меня, дружок, – зашипел Альберт Петрович, не садясь и опираясь руками на стол. – Что это было? Перформанс? Кладбищенский роман в стиле барокко? Может, у тебя еще и перо фазанье припрятано для каллиграфических упражнений, а?

Семен молчал.

– Говори! – рявкнул Петрович, ударив ладонью по столу. Папка с графиками подпрыгнула. – Или ты думаешь, я поверю, что это дух поэта тебя на подработку нанял? Что ты там в мешочек-то спрятал? Еще одну брошь для сумасшедшей?

– Гребень, – тихо, но четко сказал Семен. – Резной. Деревянный. Для волос.

Эта простая бытовая деталь на мгновение обезоружила Альберта Петровича. Он фыркнул.

– Ах, гребень! Как мило. А письмо? Очередной шедевр про «ласковый луч в царстве тьмы»? Это ты все? А, Семен?

– Да, я, – ответил тот, наконец подняв голову. В его глазах не было страха. Было усталое, вымученное спокойствие. – Аспирант кафедры белорусской филологии и зарубежной литературы БГУИЯ. Пишу диссертацию по забытым поэтам девятнадцатого века. В том числе – по Владимиру Хутко-Зничке.

– Браво! – Альберт Петрович издевательски захлопал в ладоши. – Аспирант! И как научная деятельность сочетается с подкидыванием любовных записок на могилы?

Теперь Семен смутился. Он покраснел, отвел взгляд.

– Это… вышло случайно. Мы с ней… с Вероникой… Познакомились на литературных чтениях. У нас совпадали интересы, вкусы. Она реставратор старых книг, мы оба соприкасаемся с древней литературой, и я… Я решил пригласить ее на кофе. На свидание. Не успел… В какой-то момент чтений мы сцепились из-за творчества Хутко-Знички. Она сказала, что я совершенно не разбираюсь и слишком далек от понимания поэта… Иронично, не правда ли? – Семен замолчал, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. – Не разбираюсь! А я изучаю именно его уже пять лет. И знаю все! Почерк, стиль, ритм. Все сохранившиеся черновики перечитал! А вокруг – вот эти разговоры. Друзья вот спрашивают: «Ну и что ты с этой своей пылью вековой будешь делать?» Родители туда же: «Хоть бы что-то популярное, востребованное взял…» Даже некоторые на кафедре не напрямую, но взглядом дают понять: мол, героический труд, Семен, но твой Хутко-Зничка – вообще никто, в учебники не попал и не попадет. Как будто если имя не у всех на слуху, то и ценности в нем нет. Пусть пепел. Но в этом пепле – суть! И я это знаю.

Он умолк. Альберт Петрович сложил руки на груди, ожидая дальнейших объяснений. Семен тихо продолжил:

– Я решил доказать Нике, что разбираюсь. И у меня получилось. Началось как шутка, после которой мы бы точно встретились за чашкой кофе. Я подкинул ей первое письмо на чтениях. В конце просил ее прийти сюда, навестить. Было совершенно понятно, что она не поедет на кладбище из-за невинной шутки. Но… Она пришла.

По его лицу пробежала тень того самого безумия, которое Альберт Петрович накануне видел и у Вероники.

– Она сперва не верила, но написала ответ. И подкинула к могиле… Прошу, Альберт Петрович, только не увольняйте меня! Мне нужны ее ответы. Ее вера. Ее любовь ко мне. Если бы не роба и грабли, она бы давно увидела, что это я хожу, что это у меня есть такой прямой доступ, и все бы рухнуло… Она должна продолжать верить, поверьте, ей это тоже надо!

Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием обоих. Все было так просто, так по-человечески понятно. И от этого – в тысячу раз опаснее для некропольского порядка.

– Ты понимаешь, – начал смотритель уже без крика, но с ледяной вежливостью, – что из-за твоих любовных игр все кладбище на ушах? Что твоя пассия уже в интернете? Коллеги меня уже с призраками поздравляют! Вероника твоя вместо тебя, живого умного мужика, шастает, как безумная, к надгробию, к полтергейсту на свидания, понимаешь?

Семен резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул протест.

– Она не безумная! Она… она ищет чудо! А я…

– А ты это чудо ей устроил, ага, – перебил Петрович. – Молодец. Романтик! С последствиями для имиджа целого кладбища! Знаешь что, дружок? Завтра же позвоню на твою кафедру. Расскажу, чем их аспирант в свободное от науки время занимается. Как он историко-культурные памятники для любовной переписки использует. Думаешь, после этого тебя хоть к какой-нибудь диссертации допустят?

И вот тут, наконец, спокойствие слетело с Семена, точно маска. Лицо его побелело. В глазах мелькнул настоящий, животный страх человека, у которого выбивают из-под ног последнюю опору.

– Нет… вы не можете! Я же… это же… Да ну нет же!

– Могу, – холодно перебил Альберт Петрович, размышляя о сложившейся ситуации. – И сделаю. Либо тебе придется следовать моим правилам! Ни одного нового письма до конца этой недели. Сейчас же марш домой. Ясно?

Семен сжал сильнее кулаки, кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и выбежал из кабинета, задев плечом стеллаж.

Альберт Петрович оказался один. Ярость его схлынула, оставив после себя тяжелую горечь и какое-то щемящее понимание. Два дурака. Он и она. Один выдумывает призраков, чтобы доказать свою правоту и быть ближе к любимой. Другая – верит в призраков, потому что жаждет романтических подвигов и книжной любви. Вот уж парочка!.. Точно два магнита, что тянутся друг к другу. Что с ними делать? Цинично вырвать обоих из воображаемого мирка или же…

На часовом заводе каждая неполадка имела свою технологическую карту решения. Здесь, в его городке мертвых, проблема была живой, иррациональной. И что в «технологической карте»? Увольнение Семена? Запретить Веронике вход? Это лишь раздует скандал. Удалить интернет? Не в его компетенции, увы… Разумного ответа не было. Оставалась только тишина кабинета, далекий, тоскливый вой ветра и шелест обласканных светом луны деревьев.

Мысли его, спасаясь от беспомощности, поползли назад, в ту жизнь, что была еще до кладбища. Он закрыл глаза и откинулся в кресле, вспоминая. Главный инженер часового завода. Гул цехов, станки, запах машинного масла и металлической стружки. А ведь там он когда-то был даже счастлив. Пока его не задушила бюрократия. Бесконечные совещания, согласования, планы, корректировки планов, борьба за тендеры, показуха, бумаги, бумаги, бумаги… Целые дни, уходящие на битву с бестелесной бюрократией, в то время как реальные станки тихо старели и разваливались. Он чувствовал себя не инженером, а клерком в аду, где вместо огня полыхали костры из отчетов.

Одним днем, написав заявление «по собственному», он ушел. Сбежал в место… потише. Место, где коллеги по цеху уже не могут требовать чертежей, ибо лежат под мраморными плитами. Место, где итог работы такой наглядный, осязаемый и вечный: чистые дороги, подкрашенная ограда, ровно подстриженный газон. А чтобы самому не помереть от тоски идеального порядка, он с головой окунулся в «Некропольские игры». Это была отдушина, азарт, его способ доказать, что даже здесь, среди вечного покоя, можно быть лучшим. И ровно двенадцать лет подряд его кладбище было первым! А теперь…

Теперь он проиграл. И в довершение всего, на его территорию, как пародия на все усилия, вторглись эти двое со своей на удивление живучей трагикомедией. Они одним своим существованием высмеяли всю его систему. Внесли в нее «коэффициент поэзии» – иррациональный, не поддающийся расчету. Петрович открыл глаза и уставился в потолок, на ажурные тенета и их хозяина, которого он как-то не замечал раньше. Что же делать? С паутиной, парочкой, титулом, да вообще со всем этим…

Альберт резко выпрямился в кресле. Решение было принято. Безумное, циничное, отчаянное. Но решение! Завтра он вызовет Семена на разговор. И продиктует ему особые условия. А пока…

Он вздохнул, подошел к окну и посмотрел на свой некрополь. Месяц, яркий и холодный, перебивая оранжевый свет фонарей, мягко сиял на позолоте крестов, на полированном граните памятников, на колоколах храма. Все как всегда, но что-то чуть-чуть поменялось. В тишину между камней вползла новая, странная мелодия. И ему предстояло теперь дирижировать этим безрассудным оркестром из влюбленного дворника и мечтающей о той самой любви «мадам». Разумеется, ради порядка. И титула. И ради того, чтобы хоть в этом, последнем его царстве, все было «самым-самым».