Призраки старого кладбища - Соловей Дарья - Страница 3

– Милочка, как вас зовут?

– Вероника.

– Вероника… Понимаете, то, что вы говорите… Это звучит довольно, так скажем, необычно. Человек, чьи даты жизни указаны на этом камне, умер более ста пятидесяти лет назад. Боюсь, он физически не может писать вам, как бы сам того ни хотел.

– Поверьте, я знаю, как это звучит, – отозвалась она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки легкого раздражения, какое бывает у ученого, которому оппонент тычет в глаза азбучными истинами. – Я сама сначала не верила. Думала, чья-то дурацкая шутка. Но… Посмотрите сами.

Она отложила свое письмо в карман пальто и достала из изящной маленькой сумки сложенный вчетверо листок. Бумага была не современная, а плотная, желтоватая, с неровными краями, будто оторванная от старого альбома. Смотритель, испытывая смесь острого любопытства и глубочайшего профессионального неприятия всей этой мистификации, взял лист. Почерк был старомодный: буквы с вензелями, выведенные, несомненно, пером и чернилами. Содержание повергло его в полный ступор. Это были строки страстного, немного высокопарного, в духе символизма прошлых веков, любовного послания. «Мой светлый ангел, Вероника… Ласковый луч моего царства тьмы! Твой образ, будто забытая мелодия, терзает стены моего замершего сердца… Будучи мертвым, погибаю от невозможности узреть тебя еще хотя бы раз…» Петрович съежился от этой напыщенности. Тем не менее текст был красив. Такой почерк требовал либо таланта, либо огромного старания.

– Видите? – тихо спросила Вероника, забирая обратно письмо. – Это его стиль. Вы наверняка не читали сборник «Железные души», но там те же образы, тот же строй фраз. Это – он.

– Это скорее искусная подделка, – возразил Альберт Петрович. – Кто-то… разыгрывает вас. Изучил творчество поэта и…

– И зачем? – перебила она, и в ее глазах вспыхнул огонь упрямой веры в свою правоту. – Кому нужна такая сложная, долгоиграющая шутка? Чтобы подкладывать мне через могилу незнакомого человека письма, цветы, шоколад? Чтобы дарить вот это?

Она вновь полезла в сумку и достала маленькую изумрудную шкатулку. Открыв ее, она показала изящную старинную брошь в виде стрекозы с крошечными сапфировыми вставками. Вещь выглядела ценной и абсолютно неуместной здесь, среди мартовской грязи и изморози.

Альберт Петрович молчал. Все его логичные, приземленные аргументы разбились об эту тихую уверенность, о материальные, хоть и абсурдные, доказательства. Ветер усилился, зашелестел прошлогодней листвой под ногами. Сумерки сгущались, превращая аллею в туннель из темных загадочных силуэтов.

– Вероника, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная усталость. – Даже если допустить невероятное… Зачем вы здесь? Что вы ищете на этом кладбище?

Она вновь опустила взгляд на памятник, и ее лицо озарила мягкая, печальная улыбка.

– Я ищу то, чего нет в мире живых. Разве может кто-то любить так, как любят в поэмах и рассказах? Безумно, верно, вне времени. Так любить, что я готова прийти на невозможную встречу даже сюда, на кладбище. Вы же понимаете, такого сейчас не бывает. Таких романтиков больше нет…

Альберт Петрович ничего не понял. Он смог усвоить лишь только то, что перед ним не сумасшедшая, а какая-то другая, не менее сложная и беспокойная категория людей. И эта категория с ее «свиданиями на кладбище» грозила превратить его тихое, упорядоченное местечко в театр абсурда. Он сухо кивнул, поправил лацканы пиджака.

– Н-да. Просто будьте, пожалуйста, осторожнее. И без спиртного! Это все-таки общественное место.

– Да-да, разумеется, – тихо сказала она. – До свидания, Альберт Петрович.

Он ушел, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине спокойный взгляд «мадам» и холодное, насмешливое дыхание надвигающейся истории. Она обрела голос, лицо и твердую, душещипательную веру. Борьба с ней грозила стать куда сложнее, чем с сорняками на газонах.

После разговора с Вероникой Альберт Петрович пребывал в состоянии, которое можно было бы обозначить как «профессиональный ступор». Логика, этот верный компас его бывшей инженерной и нынешней смотрительской жизни, отказывалась работать. С одной стороны – явная, вопиющая мистификация. С другой – спокойная уверенность женщины и даже кое-какие внезапные улики: письмо, бумага, почерк, брошь. Охранники, усиленно дежурившие у старого сектора, доложили: подозрительных посторонних, приближающихся к могиле Хутко-Знички, не замечено. А Вероника тем не менее вновь собирала у памятника письма, маленькие букеты ландышей и какие-то презенты, словно все это само по себе материализовалось из сырого весеннего воздуха.

Полное отсутствие следов и отчетов охраны начало действовать смотрителю на нервы. Рутина его мира дала трещину, и в эту трещину задувал ледяной иррациональный ветерок. Пятно на репутации теперь виделось ему неминуемой черной, расползающейся кляксой.

Решено было действовать по старинке, методом личного наблюдения. Уходя с работы, он сделал широкий крюк через всю территорию и затаился за красной стеной памятника Янки Купалы. Именно отсюда открывался отличный обзор на камень нужного мистического поэта.

Засада оказалась делом мучительным и унизительным. Ноги быстро затекли, в спине заломило – все-таки шестьдесят годков это вам не лихие двадцать. Наползающие сумерки медленно пожирали краски дня, превращая пейзаж в черно-белую гравюру. Влажный холод пробрался под пальто, и Альберт Петрович горько усмехнулся в темноте: бывший главный инженер часового завода «Луч», а ныне – смотритель высшего разряда, сидит в засаде на кладбище, поджидая призрака или мошенника. Жизнь определенно выдумывала сюжеты куда круче, чем некоторые писатели.

Он уже начал подумывать о том, чтобы с позором вернуться в теплую контору, как услышал шаги. Не легкие женские, а тяжелые, мерные, грубые. Из-за поворота аллеи с граблями наперевес вышел дворник.

Молодой мужчина в потертой зеленой робе и резиновых сапогах. Лицо простое, усталое, совершенно обыкновенное. Он работал здесь недавно, с Рождества. Альберт Петрович видел парня на утренних планерках и никогда не слышал в его адрес жалоб. И если память ему не изменяла, этого юношу зовут Степаном… Или же Семеном? Точно Семеном. Хотя попробуй еще запомнить всех дворников по именам, никто здесь надолго не задерживается.

И этот самый Семен, оглядевшись, вдруг изменился. Плечи его расправились, движения стали точными и быстрыми. Он прислонил грабли к дереву, еще раз окинул взглядом пустынную аллею и, не заметив смотрителя, уверенно направился прямиком к той самой могиле Хутко-Знички.

Петрович затаил дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле.

Семен остановился у плиты. Достал из внутреннего кармана робы конверт – не современный белый, а желтоватый, со старинным тиснением воском. Аккуратно положил его в щель надгробия и следом из того же кармана извлек изящный бархатный мешочек алого цвета. Оставил его у основания, присыпал гравием, выровнял подошвой сапога. Все это было проделано методично, с почти что нежной тщательностью. Затем он постоял еще секунду, кивнул камню, как знакомому, развернулся, подобрал грабли и ушел прочь тем же неторопливым рабочим шагом.

В первые секунды Петрович просто оцепенел от нахлынувшей смеси чувств: триумфа, злобы и какого-то дикого, нелепого облегчения. Все-таки не призрак! Живой человек! Мелкий хулиган в робе дворника. Вся мистическая мишура, все это напряжение, весь этот вздор с письмами и брошками – и вот он, источник, копошится в гравии.

Ярость поднималась в нем пузырями. Он встал, не чувствуя ни затекших ног, ни ломоты в спине, и крикнул в сгущающиеся сумерки голосом, дребезжащим от бешенства:

– Семен! Ко мне! Немедленно!

Тот, уже почти скрывшийся за поворотом, вздрогнул всем телом, обернулся. Увидев фигуру смотрителя, выходящую из-за памятника Купалы, замер, и на его лице мелькнули и испуг, и растерянность, и досада. Альберту Петровичу стало окончательно понятно: попался!

В кабинете, под жестким светом люминесцентной лампы, Семен стоял молча, опустив голову.