Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет - Аккерман Гектор - Страница 1

Annotation

В глухом костромском лесу, где даже птицы замолкают, стоит дом. Срубленный в конце восьмидесятых, он так и не увидел новосёлов. Местные обходят строение стороной. Говорят: тот, кто войдёт, либо исчезнет бесследно, либо вернётся с чужими воспоминаниями. С фотографиями в кармане, которых он не делал. С именами, которые ему не принадлежат. Журналист Ярослав Никаноров находит этот дом по бумагам отца, пропавшего два года назад. В полу родительской спальни обнаруживается старая папка. На обложке тиснёный символ цикады. Внутри стёртые координаты и обрывки фраз. Ярослав решается переступить порог. Он хочет понять, что случилось с отцом. Но дом не отвечает на вопросы. Он открывает дверь не в комнаты в память. Туда, где чужая жизнь становится твоей. И не закрывает её обратно. Теперь у Ярослава есть только дневник и страх, который остался единственным живым спутником. Вопрос не в том, что он найдёт за дверью, а выйдет ли он оттуда собой?

Гектор Аккерман

Пролог

Глава 1. Интерес

Глава 2. Деревня

Глава 3. Дом

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Гектор Аккерман

Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет

Пролог

Москва — Реутов, середина мая 2000 года

Квартира пахла отсутствием.

Не пылью, не старостью, не лекарствами, которыми последние три месяца была пропитана мамина спальня. Отсутствием. Как если бы из воздуха вынули какой-то важный элемент, и теперь кислород смешивался с пустотой, и дышать этим было нельзя, но приходилось.

Ярослав Никаноров стоял посреди комнаты родителей и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Два месяца назад он похоронил мать. Два года — не похоронил отца. Последнее было хуже. Гораздо хуже. Потому что могила — это точка. А пропажа — это многоточие, которое никогда не кончается. Он медленно прошёл по коридору, касаясь пальцами косяков. Ростом под два метра, сутулый, он всегда казался в этой квартире слишком крупным, будто мебель здесь была сделана для других, меньших людей. Светлые волосы отросли, падали на лоб. В зеркале в прихожей мелькнуло отражение — серо-голубые глаза с красными прожилками, высокие скулы, лицо, которое женщины называли симпатичным, но сейчас он сам себе казался чужим.

Спальня родителей. Кровать застелена — мама перестала спать на своей половине после исчезновения отца. Прикроватная тумбочка. На ней стопка книг: детективы, журнал «Здоровье», старая лампа с пыльным абажуром. Ярослав сел на край кровати, достал из внутреннего кармана куртки дневник. Кожаная обложка, потёртая. Он вёл его с 1994 года, ещё в «Московской правде», потом перешёл на независимые расследования, а привычка записывать осталась. Сейчас он хотел сделать пометку: «16 мая. Разбираю вещи. Ничего нового». Но дневник выскользнул из пальцев. Упал на пол. Не раскрылся — упал плашмя, но край обложки задел щель между половицами. Ярослав нагнулся, поднимая дневник, и замер.

Половица возле тумбочки была не прибита. Она чуть приподнималась с одной стороны, будто под ней что-то лежало. Он пошевелил её ногтем — она поддалась. Тогда он подцепил край и оторвал доску.

Под ней оказалась ниша. Небольшая, аккуратно вырезанная в черновом полу. И в ней — старая картонная папка. Серого цвета. Без надписей снаружи. Но когда Ярослав достал её, на оборотной стороне увидел тиснёный символ. Цикада.

Насекомое с прозрачными крыльями, расправленными в симметричном узоре. Тонкие лапки. Усики, расходящиеся в стороны. Он видел этот значок раньше — на отцовских документах, на пропусках, на визитках, которые отец никогда никому не давал. Ярослав вдруг понял, что он вообще мало что помнит об отцовской работе. Только — цикаду. И странные разговоры за ужином, которые прекращались, когда он входил на кухню.

«НПИ НСА». Гласил заголовок на папке, чуть ниже расшифровка аббревиатуры:

«Научно-производственный институт наблюдений за социологической активностью»г. Котельники.

Ярослав открыл папку. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, скреплённых бечёвкой. И один — отдельно, более плотный, почти картон. На нём машинописным шрифтом:

«Архивное дело A-13-001»

В папке были листы с таблицами, графиками, какие-то протоколы. Но первое, что привлекло внимание — рукописный лист, исписанный отцовским почерком. Мелким, нервным, с резкими нажимами.

«1992. Объект “Дом”. Координаты: Костромская область, [стерто]. Предварительный вывод: [стерто]. Реагирует на [стерто]. Кто тут был — выходил с чужими воспоминаниями. Проверка гипотезы: разместить наблюдателя. Результаты — см. приложение 3.»

Дальше шла какая-то схема. И в углу листа — приписка, сделанная красными чернилами, не отцовской рукой:

«…прекратить. Объект законсервирован. Работа временно остановлена. Подпись — [неразборчиво].»

Ярослав перевернул лист. На обороте была фотография. Дом. Большой деревенский дом, бревенчатый, с крыльцом по сторонам которого были расположены два окна. Покосившийся забор и заросшая бурьяном территория.

В горле пересохло.

Он вдруг вспомнил тот вечер. 1998 год, весна. Он приехал к родителям на ужин. Отец сидел на кухне, перед ним была развёрнута карта России. На карте — точки, соединённые линиями. Ярослав спросил, что это. Отец ответил: «Просто старая работа». Но убрал карту слишком быстро. А мать смотрела на мужа так, будто видела его в последний раз.

Через месяц отец пропал.

* * *

Ярослав достал дневник и открыл на чистой странице. Написал:

«17 мая 2000, Реутов. Нашёл папку отца. Цикада. Дело A-13-001. Костромская область. Какой-то дом. В документах половина информации стерта. Это не имеет смысла.»

Он остановился. Поставил точку. За окном было тихо. Поздний вечер, Реутов затихал. И вдруг — он услышал легкое, едва уловимое стрекотание. Звук длился около трех секунд. Потом прекратился.

Ярослав закрыл папку. Убрал её в рюкзак. Вышел из квартиры, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной с утробным стуком. В подъезде горела тусклая лампа, обшарпанные стены украшены многочисленными надписями и едкими посланиями. Каждый их сантиметр буквально кричал:

«Долги отдай, мразь!!!».

«Кв. 42 — СИДИМ».

«Сосед снизу — козёл!!!».

«Гога урод!!!»

«Марина проститутка»

Грубые, злые, написанные дрожащей рукой или выцарапанные острием.

Ярослав начал спуск. Подошвы кроссовок тихо шуршали по бетонным ступеням. Четвёртый этаж. Третий. Он спускался угрюмый, погруженный в раздумья. Вопросов копилось все больше, и гнетущее, разъедающее чувство жгло его изнутри. На площадке между третьим и вторым его взгляд зацепился за что-то, выбивавшееся из этого месива ненависти. Надпись была сделана маркером. Буквы были мелкими, почти каллиграфическими, будто тот, кто писал, не торопился:

«Из памяти не уходят. Из неё вычищают.»

Под надписью — дата. Не сегодняшняя. Не вчерашняя.

«1998. Осень.»

Осень. Через три месяца после того, как отец пропал.

Ярослав остановился. Пальцы, сжимавшие перила, побелели, в голове за пульсировало, мысли скачками наслаивались одна на другу: «Эта фраза — она была не про абстрактную «память». Она была про отца. Про то, что тот нашёл в Костромской области.» - подумал он. И тут же — внутренний рывок, почти физический. Он мотнул головой, сбрасывая наваждение.

— Совпадение, — сказал он вслух. Голос в бетонном мешке лестницы прозвучал глухо и неубедительно. — Всё это стресс. Похороны, папка, бессонница. В город полно таких умных «фразочек» понаписано. Люди пишут всякую чушь. И дата… мало ли кто и когда что написал.

Он почти заставил себя поверить. Почти.

Выдохнув, он продолжил спускаться, дошел до подъездной двери, перешагнул порог и вышел в Реутов, который уже стремительно утопал в сумерках…