Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 8

Уильям не пошел с ними. Он даже днем побаивался воды. И теперь остался сидеть в безопасности на берегу, а приятели, раздевшись донага, с воплями и хохотом бросились в прибой. Только мелькала порой чья-то белая стопа, когда пловца с головой накрывала волна, иначе можно было бы подумать, что парней уже унесло в океан. Рокот волн заглушал их голоса. Если б они позвали на помощь, Уильям бы не услышал.

Несмотря на страх перед водой, ему до смерти захотелось испытать то же ощущение — поплавать в ночном океане. Однажды (лето уже было на исходе) он долго сидел на выброшенном волнами бревне, собираясь с духом. А потом медленно вошел.

Он поднырнул под волну, всем телом погрузился в темную воду и удивился, как легко она его приняла, насколько здесь оказалось теплее, чем снаружи. Он почти не двигал руками и ногами, вверив течению свое тело, словно неодушевленный предмет.

Блаженное спокойствие охватило его. При свете луны Уильям следил, как вдали поднимаются, растут волны, движутся к берегу одна за другой — сотни белых кулаков, взметающихся над поверхностью в боевом салюте. Очередная волна слегка приподнимала его тело, потом опускала вновь, накатывала следующая волна, и так, пока Уильяму не показалось, что он уснет прямо тут, покачиваясь на волнах.

Прежде чем повернуть к берегу, он снова нырнул, на этот раз глубоко, до самого дна, и там открыл глаза. Он чувствовал, как над головой перекатываются волны — так, должно быть, слепой замечает движение поблизости, — но не видел вокруг ничего, кроме густой, завивающейся воронкой тьмы. Рывком он подтолкнул себя ближе ко дну, вытянул руки, и пальцы зарылись в песок. Вода колыхала утратившее вес тело. Легчайшее движение волн удерживало его на плаву в темноте, в нескольких футах от поверхности. Уильям расслабился, стараясь не сопротивляться вкрадчивому течению, которое уносило его прочь так бережно, почти незаметно, словно он растворился в темной воде. Пловец готов был сдаться — разжать челюсти и позволить воде затекать в рот и свободно вытекать из него, будто вода превратилась в воздух.

Подтянув ноги к груди, он свернулся комком. Открыл рот и глубоко вдохнул. Вода хлынула в горло, кулаком ударила в легкие. Уильяма охватил страх: только теперь он сообразил, что темная вода уносит его неведомо куда, какие-то твари невидимками скользят мимо, касаясь его кожи, и он понятия не имеет, где поверхность океана и в какой стороне берег.

Он рванулся вверх, задергался, словно взбираясь по лестнице, которая не могла выдержать его вес. В панике Уильям перестал дышать, вслепую бил руками и тащил себя сквозь темный тоннель, пока не выскочил наружу, к ночному воздуху.

На поверхности океана блестела и переливалась бледно-зеленая фосфоресцирующая пленка, в лунном свете она смахивала на радиоактивное излучение. Огни кораблей, стоявших на якоре далеко в проливе, невозможно было отличить от немногих освещенных окон по ту сторону дюн. Уильям испугался, что не сумеет добраться до суши, но тут большая волна подняла его на гребень и вынесла на берег. Он соскользнул с нее, рухнул, оцарапав кожу о песок.

Он лежал, задыхаясь, глядя на пузырьки воздуха, булькавшие в мокром песке, когда отступала волна. Песок будто дышал. Прижавшись лицом к земле, Уильям видел только то, что находилось прямо у него перед глазами. Ему удалось сфокусировать взгляд, сузить поле зрения, и все детали проступили так отчетливо, словно он смотрел в микроскоп. Каждой песчинке был присущ особый оттенок коричневого, черного или белого цвета; иные достигали размера маленького камушка, большинство были совсем крошечные, как клетки кожи.

Светало. Уильям следил за скользящими движениями насекомых, за их прозрачными телами, которые так старательно избегали канавок и вмятин в песке — с близкого расстояния неровности почвы бросались в глаза. Распластавшись на песке, эти существа пережидали, пока над ними пророкочет очередная волна, а затем встряхивали ножками и двигались дальше и вновь прижимались к песку, заслышав приближение нового вала. Уильям лежал неподвижно, и десятки мелких тварей миновали его, то быстро пробегая по песку, то съеживаясь в ожидании волны, и вновь проворно скользя вперед, словно уже позабыли о том, что случилось мгновение назад. Легкие, изящные, ничего не помнящие, они промелькнули и скрылись из виду.

С тех пор как Уильям узнал о своей болезни, он все чаще возвращался мыслями к той ночи, когда, раскрыв глаза глубоко под водой, он почувствовал, как волны перекатываются над ним, как незримая сила увлекает его на дно, и та паника, та погибельная беспомощность уже не оставляли его и при свете дня, когда вокруг были люди и он обеими ногами прочно стоял на земле.

Пробегая через огороженный прямоугольник больничного двора, Сьюзен бросила окурок на траву. Дыхание участилось. Чтобы успокоиться, она дотронулась до пачки сигарет, спрятанной в кармане. В палате Уильяма курить было запрещено, однако Сьюзен всегда запасалась перед визитом сигаретами, иначе просто не выдержала бы. Если Уильям принимался за свое, она уходила в туалет и там украдкой затягивалась, удушая свое раздражение густыми клубами дыма.

Резким движением толкнув вращающуюся дверь и на ходу помахав охраннику, она устремилась к лифту. В кабине потянулась было нажать кнопку, но тут же отдернула руку. Перед встречей нужно собраться. Утром, когда Сьюзен позвонила больному, чтобы договориться, в котором часу приедет за ним, Уильям излил на нее весь накопившийся в нем страх и яд: его-де забросили, он умирает с голоду, стены палаты забрызганы кровью, и никто не думает убирать. Как обычно, Уильям грозился подать в суд, а Сьюзен должна была вести его дело против больничной администрации.

Как и все близкие знакомые Уильяма, Сьюзен боялась этих приступов ярости. Даже когда он был здоров, его ярость имела личный и угрожающий оттенок. Правительство ли в чем провинилось, поезд задержался или акции упали в цене, друзья несли ответственность и за действия президента, и за транспортную систему, и за колебания биржи. Иногда это бывал чистый и праведный гнев, но чаще к нему примешивался каприз, желание настоять на своем — и всем становилось неловко.

Сейчас у Сьюзен не было сил воевать с Уильямом. Вот почему она выбрала кнопку подвального этажа, где располагалось кафе. Купила в автомате кофе и устроилась за столом. Рядом сидели усталые медсестры с желтыми от никотина пальцами. Бирюзовая пепельница, одна на всех, была переполнена.

Из своего угла Сьюзен наблюдала за хирургами в зеленой униформе, секретарями, охранниками, санитарами, которые торопливо доедали свой обед. Родственники больных — чаще всего испуганно притулившиеся друг к другу парочки — сидели в молчании, нервно сжимая картонные стаканчики с кофе. Из громкоговорителя доносился звонкий, не лишенный мелодичности голос женщины, вызывавшей к пациентам врачей: «Доктор Зингер, доктор Линден, доктор Голдмен, доктор Перл, доктор Беллмен», — перечисляла она имена, словно проводя перекличку. Вдруг тем же равнодушным тоном она дважды повторила: «Доктор Блю, доктор Блю» и добавила: «Палата 314», вроде бы без нажима, но Сьюзен, много времени проводившая в больницах, знала, что «доктор Блю» — условное обозначение: пациент находится в критическом состоянии. В то же мгновение женщина-врач отставила стаканчик и побежала к лифту. Из кармана халата свисал, раскачиваясь, стетоскоп.

Сьюзен втянула в себя специфический медицинский запах, смешанный с ароматами кухни. Прикрыв глаза, она смаковала этот запах, голос из громкоговорителя, стук пластмассовых подносов, перешептывание соседей за столом, гудение ламп дневного света, позвякивание монет, брошенных в автомат с кофе — все звуки сливались воедино, погружая ее в транс. Было так хорошо, что она почти забыла про Уильяма и проблемы, поджидавшие четырнадцатью этажами выше.

Жизнь Сьюзен была неразрывно связана с больницей. В детстве у нее обнаружили редкую форму лейкемии, от которой большинство пациентов умирало. Дважды — так потом ей рассказывали — врачи объявляли ее безнадежной. Но после многих месяцев радио- и химиотерапии Сьюзен выздоровела, и, кроме лихорадочного бреда и бинтов на облученной коже, мало что запомнила из выпавших на ее долю испытаний.