Бывшие. Измена в прошлом? (СИ) - Суздалева Ирина - Страница 17

— Ну я ему сейчас устрою, — бормочу себе под нос, чувствуя, как горячая и неконтролируемая ярость закипает где-то под грудью. Вскакиваю с места и выбегаю из кабинета, не глядя на Катю.

— Ну давай, — прилетает мне в спину ее комментарий, и я слышу, как она уже даже не пытается сдержать смех. — Разнеси его по кирпичику, хирург!

Я лишь стискиваю челюсти посильнее, до боли, и бегу по длинному коридору в сторону палаты Дениса. Каблуки стучат по линолеуму, будто отбивают дробь моего бешеного пульса. Он не смеет так поступать со мной! Не смеет ставить условия после всего! Я покажу ему, кто здесь главный в этих стенах!

Подлетаю к палате триста четырнадцать. Гнев ослепляет. Не сбавляя шага, резко распахиваю дверь без стука.

И… застываю на пороге, словно вкопанная.

Денис не один.

Рядом с его кроватью, на том самом стуле, где вчера сидела рыдающая Анна, теперь сидит Светлана Ивановна. Мама Дениса. Моя бывшая свекровь.

Она обернулась на звук распахнутой двери. Ее лицо, всегда такое ухоженное, доброе, сейчас выглядит усталым и осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Но в ее взгляде, устремленном на меня, нет усталости. Там — целая буря. Растерянность. Боль. И что-то еще… холодное разочарование? Оно бьет сильнее любой ярости Дениса.

Тут же вспоминаю, при каких обстоятельствах мы виделись в последний раз — за тем самым юбилейным столом, где ее невестка… я… подняла бокал и громко объявила о разводе, разбив праздник вдребезги. Вспоминаю, как потом игнорировала любые попытки Светланы Ивановны со мной поговорить — вежливые звонки, которые я сбрасывала, осторожные СМС, оставленные без ответа. Один раз Светлана даже приезжала к квартире, которую Денис оставил мне. Стояла под дверью, звонила в дверной звонок и тихо звала: “Оленька, поговори со мной, пожалуйста. Нам обеим это нужно…”. Я тогда прижалась спиной к холодной стене прихожей, затаив дыхание, и не открыла. Не смогла. Слишком велика была обида, слишком глубоко сидело чувство предательства, которое распространялось и на семью бывшего мужа, его мать, которая так тепло приняла эту… Анну. После того дня звонки прекратились. Светлана Ивановна исчезла из моей жизни. А сейчас смотрит на меня так, словно призрака увидела… или предателя.

В палате повисает тягостная тишина, нарушаемая только тихим пиканьем монитора. Денис приподнимается на локте, его бледное лицо напрягается, взгляд мечется между мной и матерью. Он что-то хочет сказать, открывает рот…

Но не успевает.

Светлана Ивановна вскакивает со стула, стоящего рядом с кроватью сына, направляется ко мне — ее движения резкие, порывистые. Она быстро подлетает ко мне. Я невольно отступаю, ожидая упрека, ледяного взгляда, вопроса: “Как ты смеешь здесь появляться?”.

Но ничего такого я в свой адрес не слышу, наоборот, Светлана Ивановна в один шаг преодалевает разделяещее нас расстояние и крепко-крепко обнимает. Так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Ее руки дрожат, она прижимает меня к себе, как когда-то, давно, после моих первых сложных операций, после того страшного гололеда, когда казалось, что моя карьера рухнула. Ее волосы пахнут знакомыми духами — нежными, цветочными.

— Спасибо, — шепчет она горячо, прерывисто, прямо у моего уха. — Спасибо, Оленька. Спасибо тебе большое, что спасла моего сына.

Слова бывшей свекрови, ее объятие, этот знакомый запах — все это обрушивается на меня лавиной. Профессиональная броня, гнев, обида трещат по швам и рассыпаются в прах. Комок подкатывает к горлу, предательски щиплют глаза.

Я стою окаменевшая, не в силах пошевелиться, не в силах ответить на объятие, лишь чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, вызванные легкими судорожным вдохами Светланы Ивановны. Она… плачет? Плачет и держит меня, как самое дорогое, что у нее сейчас есть. Как ту самую Оленьку, которая когда-то была частью ее семьи.

А где-то за спиной, со своей больничной койки, на нас взирает Денис. Молчит. Невольно поднимаю на него взгляд и вижу, как в его зеленых глазах, таких усталых и глубоких, отражается что-то невыносимо сложное. Стыд? Облегчение? Или та самая старая боль, которая когда-то разъела нас обоих изнутри?

Не знаю… как и не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мне удается взять себя в руки и отстраниться от Светланы Ивановны. Отступаю на шаг, заглядываю в лицо женщины.

Она почти не изменилась. Все та же худощавая фигура, светлые волосы с благородной сединой, уложенные в аккуратную прическу, но... да, морщинок у глаз и у рта прибавилось. Они даже стали глубже. Интересно, из-за чего? Из-за горечи? Из-за бессонных ночей? Кажется, я никогда не узнаю, поэтому решаю выбросить ненужные мысли из головы и переключаюсь на образ женшины. Одета мою бывшая свекровь с привычной ей элегантной простотой: светло-бежевый джемпер из тонкой шерсти, темные брюки, на шее — нитка жемчуга. Все так знакомо, так... больно.

— Не за что, — выдыхаю я, смущенно отводя взгляд. Голос звучит хрипло, кажется чужим.

— Ой, есть за что! — Светлана Ивановна тут же хватает меня за руку, крепко, как будто боится, что я испарюсь. — Есть за что, Оленька. Денис же мой сын. Мой мальчик... — ее голос срывается. Она тянет меня к маленькому диванчику у стены. Усаживает силой. Сама опускается рядом, садится вплотную. Руку мою так и не отпускает, сжимая в своей, будто я — спасательный круг. — Так расскажи мне все. Как ты все это время поживала? Что нового? Я хочу знать все-все!

Близость Светланы Ивановны, тепло, исходящее от нее, родной запах духов и чего-то еще, неуловимо домашнего, вызываю у меня бурю эмоций. Сердце трепещет внутри грудной клетки, как пойманная птица. Светлана Ивановна всегда была мне как мать. Настоящая, та, о которой я мечтала, которую потеряла слишком рано — мама умерла от сердечного приступа, когда я училась в школе. Бабушка, воспитавшая меня, “ушла” после долгой болезни уже на втором курсе меда. Я осталась одна. Совсем одна. И когда Денис привел меня в дом своих родителей, а Светлана Ивановна открыла объятия, назвав “доченькой”... Это было чудом.

Ощущение дома, семьи, безусловного принятия — все это я потеряла вместе с Денисом. Его измена украла не только мужа, но и мать. И вот она здесь. Держит мою руку. Называет “Оленькой”. А я… не чувствую облегчения. Только старую, застарелую боль, разрывающую грудь на части. Как же я скучала по этому теплу. И как же тяжело, что оно снова здесь, напоминая обо всем, что разрушено.

— Все хорошо, — говорю отстраненно, уставившись на свои туфли. Белый халат кажется вдруг нелепым, лишним. — Работаю.

— Я это вижу! — Светлана Ивановна оживляется, ее глаза блестят слезами и чем-то еще — гордостью? — И как же я рада, что Денис попал именно к тебе на стол. Он всегда говорил, что ты потрясающий доктор. Хирург! И вот мы видим подтверждение. Ты спасла ему жизнь, — она сжимает мою руку сильнее. — Не зря сын тогда уговорил тебя не бросать свою мечту, наверное, чувствовал, что она сыграет ему на руку однажды.

Мои щеки пылают. Хочется вырвать руку, встать, убежать. Сказать, что не вынесу этих воспоминаний, этого “он всегда говорил”. Но я прикована к дивану не только хваткой свекрови, но и какой-то немой виной. Вот только я не чувствую себя виноватой. Тогда кому она принадлежит?

— У нашей Оли призвание спасать жизни, — раздается тихий, но отчетливый голос с койки. Денис смотрит на нас. Его лицо все еще бледное, но в глазах появляется тень той старой уверенности. — Я всегда это знал.

Слово “нашей” больно режет по раненому и до конца не зажившему сердцу. Как он смеет?

— Конечно, призвание! — подхватывает Светлана Ивановна, оборачиваясь к сыну, а потом снова ко мне. Ее взгляд становится более участливым, проницательным. — А в личной жизни, как у тебя? Нашла себе кого-нибудь? Ты же у нас видная девушка, красивая, — она ласково похлопывает меня по руке. — У вас с Дениской не сложилось, но ты же должна быть счастлива, а не только гробить себя на работе.