Песочный человек - Ван Маша - Страница 3

– Даниель говорил, что местные часто ездят в Рейкьявик. Я могла бы добраться вместе с кем-то. Возьму там машину в прокате. Не хочу быть обузой.

Петер как-то странно смотрит на нее, а после пожимает плечами.

– Как угодно, – отвечает он.

Дорога тянется бесконечно. Все четче на горизонте проступают очертания многовекового ледника, вершины которого с большего расстояния были неотличимы от неба.

– Я заеду на ферму неподалеку, – говорит Петер. – Приеду за вами к восьми. Хотя, – он косится на наручные часы. – Ума не приложу, чего так долго делать с полоумными. Лучше бы на нашем пляже погуляли, ей-богу.

– Доктор Джонас показался мне интересным человеком, – переводит тему Элизабет.

Петер смеется, громко и заливисто. Спустя минуту-другую он все же берет себя в руки, утирает слезу из уголка глаза.

– Джонас просто псих, мисс. Такой же, как и его подопечные.

Внутри Элизабет начинает нарастать давящее чувство тревоги, что скручивает ее грудь тугими обручами. Она глубоко вдыхает и шумно выдыхает, отвернувшись от Петера.

Пейзаж за окном давно сменился: зелень стала редкой, а температура понизилась на несколько градусов. Яркое солнце, отражаясь от сверкающих вершин ледника, слепит глаза.

За очередным поворотом мелькает высокая черная кованая ограда.

– Ваша остановка, – расплывается в улыбке Петер, притормаживая у самой изгороди.

Элизабет не успевает запомнить, попрощалась ли она с мужчиной, поблагодарила ли его.

Каштановые кудряшки выбиваются из наспех заплетенной косы, их нещадно треплет морозный ветер с ледника.

Она плотнее запахивает свое тонкое, не по погоде, пальто, с силой хлопает пассажирской дверью.

Вскоре тишину разрезает лязг шин. Сердце отбивает оглушительный ритм. А над массивными железными воротами громоздится надпись: «Лечебница “Хепн”».

С доктором Джонасом Элизабет познакомилась случайно.

Шел декабрь пятьдесят девятого. Истерические приступы матери уже невозможно было контролировать.

Мигрени у Фло начались еще весной, после того происшествия на дороге. По крайней мере, так она это описывала. Но очень скоро выяснилось, что с головными болями ее состояние не имеет ничего общего.

Ее сердцебиение учащалось, пульс подскакивал, а лоб покрывала холодная испарина. Фло металась по комнатам, но не могла найти успокоения, пока приступ не сходил на нет.

Элизабет помнит, в каком ужасе была, впервые застав маму в таком состоянии.

После она наливала Фло горячий чай, накидывала на плечи старенький плед. Они подолгу сидели с мамой возле камина, разговаривая ни о чем. Это приносило успокоение, но лишь на несколько дней.

В июне на заводе произошла крупная авария, погибло около сотни человек. Элизабет не знает, кого ей благодарить за то, что оба ее родителя в тот день находились дома.

Город погрузился в траур на долгие недели. Металлургический комбинат Кросби был центром жизней десятков, сотен человек. Он обеспечивал рабочие места не только в Уоррингтоне, но и в окрестностях. В кругу своих знакомых Элизабет не встречала еще ни одной семьи, кого бы не затронула та жуткая катастрофа.

У кого-то погиб отец, кто-то получил немыслимые ожоги от раскаленного металла, что вытек из треснувшего ковша, а некоторые и вовсе остались инвалидами, лишившись навсегда возможности трудиться.

Тогдашнего владельца завода и сына основателя, Артура Кросби, взяли под арест, но совет директоров обещал в кратчайшие сроки наладить производство и выплатить значительные суммы семьям погибших рабочих.

Из еженедельных приступы вскоре превратились в ежедневные.

Она этого не знала. Уже было во всеуслышание объявлено о выдаче ей муниципальной стипендии на обучение в университете, однако Элизабет предстояло сдать серьезные вступительные экзамены в Оксфорд, и она трудилась вдвое усерднее, все свободное время проводя в библиотеке Грамматической школы для девочек, которую на летних каникулах для нее любезно отпирал местный сторож.

Тогда еще не было ясно, что все пошло под откос. Тогда еще была надежда.

Теренс был не на шутку встревожен состоянием жены, но походы по врачам не принесли значимых результатов. Папа даже возил ее в Лондон на обследование.

У Фло было все в порядке с сердцем, у нее отлично функционировала печень. С легкими и почками также не обнаружилось никаких проблем. Однако мама на глазах истончалась, превращаясь в бледную копию себя.

Поначалу отец скрывал от Элизабет, что дела стали совсем плохи. Теренс отвлекал ее разговорами об университете, о будущем поступлении, о том, что вот-вот цеха, закрытые местным констеблем для дальнейших разбирательств, откроются и все вернется в прежнее русло. К концу августа стало ясно, что этим планам не суждено сбыться.

Стипендия на обучение в Оксфорде должна была быть выделена из местного бюджета, целиком и полностью формировавшегося за счет металлургического комбината Кросби, который много лет был в Уоррингтоне градообразующим предприятием.

Теперь же бюджет был пуст. Компенсации выплатили лишь малой части семей погибших рабочих. Дымовые трубы, возвышающиеся над домами, потухли. Огромный комбинат замолчал на долгие месяцы.

Элизабет решительно отмела предложение отца о продаже дома. Да и с учетом оставшихся выплат по ипотеке этих денег вряд ли хватило бы даже на год университетского обучения.

Вместе с заводом Кросби постепенно начали закрываться места, которые, казалось бы, не имели к металлургической промышленности ровным счетом никакого отношения. Кинотеатры, кафе, пабы. У людей просто не было денег. Развлечения для Уоррингтона остались в прошлом – началось суровое выживание.

Каждое утро отец выискивал объявления в газетах, ходил на собеседования, хватался за любую подработку. Все безуспешно. Денег едва хватало, чтобы покрыть обязательные платежи.

Со складов завода по-прежнему распродавали остатки продукции, а административные корпуса еще функционировали, и Элизабет устроилась туда на полставки уборщицей. Точно так же, как и ее мать много лет назад.

С Фло они теперь виделись редко, несмотря на то что жили в одном доме. Мама поднималась к себе в спальню и подолгу сидела там в одиночестве, запершись.

Но это было неудивительно, ведь приступы теперь случались в самых разных местах. Во дворе дома или на рынке, в молочной лавке или в небольшом парке, куда под вечер пятницы стекалась большая часть жителей.

В такие моменты у Фло будто отказывали слух, зрение и всякая способность понимать человеческую речь. Ее глаза делались неестественно большими, а дыхание тяжелым и хрипящим, будто ей приходилось каждый раз напоминать себе, как совершить очередной вдох. Она старалась не показываться на людях, ведь в таких небольших городках сплетни и пересуды распространяются молниеносно.

Однажды вечером Элизабет вернулась со смены.

В доме было непривычно тихо. Даже в самые паршивые дни Фло старалась улучить час-другой, чтобы испечь свой фирменный пирог с картофелем. Это было условием их нормального существования. Знаком, что с мамой все в порядке, что болезнь ее лишь временная и вскоре все наладится.

Кухня встретила Элизабет рассыпанной мукой, разводами молока на полу, грязной посудой, в беспорядке валяющейся повсюду.

Она взобралась по лестнице за доли секунды, отчаянно постучала, но никто не ответил. Элизабет дернула ручку, и обычно запертая дверь спальни внезапно распахнулась.

Фло, свернувшись, лежала на кровати. Она тихо плакала, и, казалось, очередной приступ вот-вот должен был сойти на нет.

Она окликнула маму и сделала шаг за порог. На секунду-другую в глазах Фло что-то прояснилось, а после она начала кричать, так громко и почти безумно, что Элизабет застыла на месте, в ужасе распахнув глаза.

Мама выставила руки вперед, моля о том, чтобы она не приближалась. Стало очевидно, что Фло боится свою дочь.