Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 4

— Не забывай, что вошел ты не через дверь.

В тот вечер сестры пекутся о нем изо всех сил, высушивают ему волосы и одежду, заваривают чай.

— Считай нас своими сестрами. Мы твои сестры. Мухаммад-и Дилшуша смеется и возражает:

— А вот и нет. Вы мне не сестры. Я добрался сюда на бурных волнах, чтобы влюбиться в одну из вас. Дождь принес меня сюда, чтобы я влюбился в Лавлав.

В голосе Мухаммада звенят странные нотки, в мягкости звуков пляска печали сливается с плачем счастья. И в глазах у него тоже смех и слезы, робость и дерзость, отзвуки ветра и перезвон стекла. Шадарья-и Спи заглядывает молодому человеку в глаза и понимает, что поток принес его по неведомой причине и что жизнь ее с этого момента примет неведомый оборот.

— Мухаммад-и Дилшуша, мы тебя не знаем. Буря ли тебя принесла, ветер ли, сперва мы должны тебя узнать, — молвит Шадарья-и Спи.

— Главное — что сердце мое из стекла, очень хрупкого стекла, и стоит хоть чуть-чуть разбить мне сердце, я погибну. Я стеклянный. Если меня разбить, я расколюсь, от меня останутся осколки, моя смерть и эти осколки не принесут ничего, кроме зла. И никто после не догадается, что причина всех их несчастий — эти осколки, крошечные как пылинки. Не разбивайте мне сердце. — В голосе его и угроза, и мольба, и упование, и принуждение.

Вечер проходит мирно. Сестры просят подарить им стеклянный гранат.

— Это не мой гранат. Он принадлежит тайнам, — отвечает Мухаммад смущенно.

Вместо этого оставляет им на память серебряную вазочку; гранат сестрам достанется совсем иным путем. А через много лет вазочка окажется у меня, и нынче она со мной в этом странствии по морю.

Две сестры в белом внимательно слушают Мухаммад-и Дилшуша до поздней ночи. Дом их он покидает в сильнейшем сокрушении, и ему страшно, как еще не было страшно никогда. Он забывает, причем навеки, что хотел сходить к Са-и Мужда-и Шамсу, антиквару, которому некоторые из тайн в этой истории ведомы со дня их возникновения — эти тайны и Мухаммад-и Дилшуша когда-то хотел выведать тоже. В тот вечер неведомая рука меняет ход его странствия, странствия, которое через много лет предстоит продолжить мне. Как будто некая сила говорит ему в тот вечер, что это не его путь, что страхи и страдания спутают дороги и уведут не туда.

Снаружи ледяной ночной ветер врезается ему в легкие, ему становится ясно: он не потому пережил наводнение, что ему несказанно повезло. Нет, его смерть всего лишь отсрочена. Смерть, которая ввергнет в хаос его друзей, которую некоторые считают проклятием божьим и наказанием тому, кто раскрывает тайны.

В тот вечер, уйдя от сестер в белом, он не знает, куда податься. И впервые чувствует сильную боль в своем стеклянном сердце. Потоп повсюду оставил по себе следы разрушения. Половина города в руинах. Мухаммад, вместе с сотнями других, шагает в северную часть города, шлепая по лужам на улицах. Вокруг бедствие, город погружен во тьму. В руках у людей факелы. Дождь обнажил половину городских тайн, расшвырял их по улицам. По некоторым переулкам не пройти вовсе, они забиты мусором. Ночь призраков. Дует холодный ветер, а он вместе с сотнями незнакомцев бредет к дому, в свою стеклянную комнату. Его пробирает непривычная дрожь.

— Это любовь… это точно любовь, — твердит он на ходу.

Добирается до своей комнаты, внутри него зарождается буря, непонятное наводнение, мощнее того, что вечером накануне, оно уносит его, погружая в пучину образов. В ту ночь Мухаммад-и Дилшуша снится, что его уносит белый поток, молочно-белый поток, где повсюду белые лодки и белые существа. Все способны одолеть этот поток, кроме него. Некоторые сидят по-турецки на поверхности воды, другие ступают по ней, а его, полуутопленника, уносит буря. Во сне он подходит к ступеням белого дворца, окруженного белым морем. Вытаскивает ключ, чтобы открыть дверь, но она, в отличие от той, давешней, не открывается. Один за другим он пробует все ключи, но дверь не открывается. Руки начинают дрожать. Он вставляет в замок всё новые ключи, быстрее и быстрее, а дверь всё не открывается. Вода постепенно утягивает его в белые глубины. Он зовет на помощь. Проснувшись, он видит вселенную в облике белого тумана и ощущает непереносимую боль в сердце, эта боль исторгает у него крик.

Сон этот породил первую трещину в стеклянном сердце молодого человека. События нашей истории происходят на обломках его любви.

Прибыл он около полудня. Якуб-и Снавбар вошел в комнату один. Если бы не представился, я б его и не узнал. В голосе, впрочем, осталась прежняя хрипотца, и выглядел он все так же импозантно. В приветствии его слышалась толика холодности, безразличия. Я ждал, что при встрече мы обнимемся и заплачем. Но нет.

Будто бы уловив мои страхи, начал он со странных слов:

— Ты наконец здесь, среди нас. Ты снова один из нас. В пустыне почва бедная и бесплодная, там хватает времени поразмыслить о вселенной. У тебя был безграничный запас времени, чтобы думать про небо, звезды, солнце и Бога, чтобы безостановочно смотреть на пески. Но здесь, среди густых лесов, на плодородной почве, где каждое дерево — чудо, а каждая птица — повод для размышлений, где каждому из нас нужен целый жизненный срок только для того, чтобы думать, мы все — узники земли. Мы собственность земли, всего мелкого, преходящего, эфемерного. Здесь легко потеряться среди деталей и забыть главные смыслы. Повезло тебе, что ты пришел оттуда, где можно думать о главных смыслах жизни и вселенной.

Он взял меня за руку и отвел в просторный, богато обставленный зал.

— Все изменилось, — сказал он. — Теперь мы у власти.

Слово «власть» в его устах приобрело магический оттенок. Он знал, что я совсем не разбираюсь в новом мире. Один только он знал доселе о том, что я не умер в тюрьме. Он знал все о моем заключении и условиях жизни.

— Я много о тебе думал. Правда много, — произнес он горестно, будто речь шла о некой въевшейся в душу печали. — Найти тебя оказалось нелегко. Пришлось потратить много денег, просто астрономические суммы, чтобы отправлять тебе эти краткие послания. Но ты должен был знать, что я знаю, что ты жив. Ты должен был знать, что я о тебе не забыл и докажу свою тебе преданность.

Чего Якуб-и Снавбар не знал — что двадцать один год спустя любые разговоры о преданности и предательстве лишены смысла.

Он глубоко вздохнул — глубже я еще не видел. И добавил:

— Я знаю, ты не хочешь вспоминать о той ночи. Я тоже. Историю той ночи знают лишь двое: ты и я. Никто больше. Я двадцать один год хранил тайну.

Впервые за неведомо сколько лет я услышал собственный смех.

— Дружище Якуб, между нами нет тайн. Никаких. Так было суждено. Ты был вождем. Ты был важнее меня.

Он выдавил смешок и ответил:

— Меня давным-давно никто не называл «дружище Якуб». Давным-давно. Сколько лет?

Я накрыл его ладонь своей и сказал:

— Двадцать один год. Да, двадцать один.

Он резко втянул воздух и ответил:

— Да. Двадцать один год. Двадцать один.

Он хотел поговорить про ту ночь, когда меня задержали. Мы спрятались в каком-то домишке, его осадили. Либо заберут обоих, либо один выйдет и даст отпор, а другой выскочит задами и спасется. В ту ночь я обнял его и сказал:

— Я останусь. Отвлеку их, прикрою тебя. Больше мы не увидимся. Не бросай Сарьяс-и Субхдама.

То были мои последние слова, и много лет они отдавались у меня в ушах. Я мог убежать. У меня было больше шансов, чем у него, но он был вождем, а я одним из его приближенных. Так что долг повелевал мне пожертвовать собой, чтобы он выжил.

Он приехал не за тем, чтобы обнять меня. Явился, чтобы сказать мне: не выходи из особняка. Пояснил:

— Снаружи жить невозможно. Чистые и принципиальные люди не выживают. Там повсюду распространилась страшная зараза. Без названия, без обличия. Назовем ее чумой. Как ни назови, а тебе оставаться здесь. Сколько захочешь, столько и оставайся. Здесь безопаснее, чем где бы то ни было. — Он некоторое время задумчиво смотрел на меня. — Прости, что назвал тебя одним из нас. Это не так. У тебя запах чистоты. Если выйдешь наружу, вольешься в мир, одному Богу известно, что с тобой станется. Ты — это ты. Не один из нас, не один из них. Просто ты. Музафар-и Субхдам. И потом ты же мертв. Один лишь я знаю, что ты жив. Твое имя давно уже вычеркнуто отовсюду. Я сам его стер, нигде не оставил. Закрыл твои долги, финансовые и человеческие. Имени твоего нет нигде, даже в книгах по истории. Я защитил тебя от этой грязи. Тебя не существует. Музафар-и Субхдам, нет тебе жизни во внешнем мире. Никто тебе не поверит. Никто. Никто не знает, что ты был моим другом и в ту ночь пожертвовал ради меня жизнью. Те, кто слышал эту историю, умерли, эмигрировали или канули в забвение. Об этом никто ничего не знает.