Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 3

Однажды утром, глядя на пески, глядя на старение пустыни, я вдруг понял, что никогда не стану отцом. Я знал, что вернусь песчаной глыбой, человеком, который обращает во прах все, до чего дотронется. Отцовство — это объятие, а я лишь горсть черной земли. Вернувшись, я буду смотреть на жизнь лишь через образы пустыни.

В ночь освобождения я не знал, где теперь Сарьяс-и Субхдам. Не знал, что в итоге оба мы заблудимся в пустыне, которая не принадлежит ни мне, ни ему.

Однажды вечером несколько лет назад отправляется Мухаммад-и Дилшуша[4], Мухаммад со стеклянным сердцем, одержимый разгадкою тайн, на встречу с антикваром. И речь идет не об обычной встрече, когда ты запросто заходишь к другому человеку, а о встрече важной, в результате которой может открыться сокровенное. Дождливый вечер, в небе удивительные причудливые облачные скопления. Не думая об облаках, он спокойно шагает к югу от переулков на севере города, напевает. В кармане, помимо кольца для ключей, которым он поигрывает, стеклянный гранат. Он подбрасывает кольцо для ключей в воздух и ловит. К кольцу крепятся стеклянные ключи, они открывают воображаемые двери для юноши, который в тот вечер мнит себя счастливейшим человеком в мире.

Его все знают. Все слышали историю про подростка со стеклянным сердцем, который увидел во сне собственную смерть — смерть, о которой вспоминает день ото дня. Там, во сне, он уронил свое сердце, оно упало и разбилось, как бьется старинное стекло, выставленное дома в буфете и на длинных высоких полках.

Начинается дождь. Мухаммад-и Дилшуша смотрит в небо и понимает, что никогда еще не видел столь угрожающих туч, но ему-то что, он продолжает поигрывать ключами от воображаемых дверей и напевать. Нынче у Мухаммад-и Дилшуша счастливый вечер: он знает наверняка, что один из ключей открывает двери только во время дождя.

Я никогда его не видел, но могу себе представить, как он шагает к югу по переулкам, поигрывая кольцом для ключей, перебрасывая его из руки в руку, перекидывая под ляжкой и выхватывая из воздуха. Я вижу довольного молодого человека, который смотрит в небо со смехом, а не со страхом, молодого человека, который совсем недавно сотворил себе жизнь из стекла, жизнь хрупкую и колючую — но про это знает лишь он один. И вот он идет беспечно и напевает.

Комната его вся заставлена причудливыми вазами, чайниками с китайскими узорами, стаканами, где выгравированы птицы, фарфором, расписанным странными драконами, тиграми и пламенеющими голубками. Буфет, книжная полка, письменный стол и комод из стекла. На буфете стоит синий стеклянный шар, на нем все страны мира.

Из дома Мухаммад-и Дилшуша уходит с уверенностью, что жизнь предложит ему только лучшее. Дождь припускает сильнее, Мухаммад не прекращает поигрывать ключами, хотя все прохожие бегут, спрятавшись под зонтами. Он не смотрит на небо, не обращает никакого внимания на дождь, который все усиливается и вот превращается в потоп. На улицах, на тротуарах никого. Люди бегут в дома повыше, смотрят с кровель вниз. Карабкаются на минареты, на голубые купола, на крыши отелей, на верхушки сосен и эвкалиптов. И лишь Мухаммад-и Дилшуша подхватывает вода — поток несет его из одного квартала в другой.

Он будто бы плывет в какой-то невидимой лодочке. Сидит по-турецки на поверхности воды, на лице ясная улыбка. Поток сметает машины, домашнюю утварь, стулья, крутит их перед Мухаммад-и Дилшуша, а тот просто смотрит. В потоке самая разная городская утварь: шины, стопки непрочитанных книг, подносы с едой, бытовая техника, утонувшие женщины в черных накидках, мертвые мужчины, так и не выпустившие из рук наличность — вдруг намокнет. Вода несет Мухаммад-и Дилшуша вместе со всем остальным, но он сидит на ее поверхности, точно на молитвенном коврике, улыбается зевакам, что таращатся на него с крыш домов и балконов двухэтажных торговых центров.

Он поднимает руки, машет, шлет воздушные поцелуи. Волны влекут его стремительно, он встает на ноги на поверхности воды, будто собираясь дать спектакль, и посылает ответные приветы тем, кто приветствует его с обеих сторон улицы. Смеется, а вода уносит его прочь. Он подбрасывает ключи в воздух и снова ловит, скользит по переулкам, вода влечет его по улицам. Все видят это чудо, все видят, как Мухаммад-и Дилшуша играет в свои игры в окружении мертвецов, встает на крыши машин, увлекаемых потоком, спрыгивает обратно на поверхность воды. Вылавливает из потока яблоки и апельсины, жонглирует ими, точно в цирке. Выуживает коробочки с драгоценностями, которые поток унес из ювелирной лавки, бросает зевакам блестящее содержимое. Занятное зрелище посреди трагедии — зеваки, не сдержавшись, смеются.

Льет ливень, но Мухаммад движется по улицам, будто ему пособляет незримое весло, будто его влечет суденышко, которым правит сам Бог. Он движется по главным улицам, через кайсари[5] полностью ушедшие под воду. Проплывает над мясными рядами базара, обнимается с плавучими тушами, пляшет с ягнятами, зарезанными и выпотрошенными. Минует обувные ряды, участок антикваров, подхватывает плывущую серебряную вазочку, кладет ее на колени.

Он отдается воле потока. Тот медленно увлекает его прочь от базаров, переулков и улиц в места потише. Волны, успокоившись, несут его в края все менее доступные, в узкие петлистые переулки на юге, где даже коньки крыш ушли под воду и уж не звучит ни один голос.

И вот, когда дождь начинает стихать и опускается ночь, в конце долгого пути вода выталкивает его к воротам двухэтажного домика в тупике. Он хочет повернуть назад, но не может; хочет встать, уйти по волнам, вступить в течение в другом переулке, но не может. Неведомая подводная сила тянет его к воротам. Он останавливается, садится на воду, охваченный неодолимым страхом. Спускается ночь. Тучи медленно рассеиваются, тихо и робко выходит луна.

И тут вдруг незнакомый оклик у Мухаммада в сердце сообщает: «Нынешний вечер — вечер любви!» Он лезет в карман, достает ключи. Среди них есть ключ любви, ключ к несостоявшимся Любовям. Он с трепетом отпирает ворота. Они распахиваются, вода вносит его в широкий двор величественного старинного особняка. Будто совершая обход древнего храма, он огибает дом раз, другой. Смотрит в окна, вслушивается в глубокое молчание стен. Совершает третий круг.

В одном из окон две девичьи фигуры, обе в белом, у обеих длинные волосы ниспадают в воду, они смотрят на него сверху. Одна из них — Лавлав-и Спи[6] другая — ее старшая сестра Шадарья-и Спи[7]. Поток проносит его под их окном.

— Добрый вечер. Меня зовут Мухаммад-и Дилшуша. Меня сюда принесло наводнением. Пустите меня к себе в окно?

Лавлав открывает окно и говорит:

— Заходите, пожалуйста.

И невдомек ей, что, открыв окно, она открыла ворота самой грозной буре в своей жизни. Мухаммад заходит, с собой берет только стеклянный гранат, что в кармане, и кольцо с ключами. С первого вздоха Мухаммад осознает, что попал в тенеты сложной и путаной любви. Смотрит на девушек, их волосы растекаются по ковру, обвивают предметы, вздымаются волнами, вновь разглаживаются.

Он — сын одного из знаменитейших жителей города, Сулейман-и Гевреян[8], который после успешной революции стал хранителем самых опасных городских тайн. За последние шесть лет нигде еще Мухаммад не видел таких красавиц. Он изготовитель ключей ко всем затворенным дверям, и связка его способна открыть их все. Он мастер разгадки тайн. Но все равно такого он еще никогда не видел.

В тот вечер начинается история неразделенной любви. Две сестры, искренне благорасположенные, открывают Мухаммаду двери своей жизни, потому что видят в нем чистого и жизнерадостного молодого человека. Однако в первый же вечер Лавлав-и Спи говорит ему: