Запретная алхимия - Макьюэн Стейси - Страница 18

Жестокий шарж, но, быть может, не такой уж далекий от истины. Эта карикатура могла бы быть портретом моего отца, или мельника из Скарри, или смотрителя шахты, или трактирщика. Если бы только живот не был таким огромным, а щеки – такими пухлыми. Намек на то, что ремесленник может позволить себе так обжираться, заставил меня усмехнуться. Но лоб моего отца морщился точно так же, когда он напивался. И угрожал он вещами похуже, чем обезглавливание правителя. В Скарри все так делали.

Приметы ремесленника были подмечены верно, но причину большинство искусников предпочитало игнорировать. Ремесленники рождались в нищете. Их родители часто умирали молодыми. Дети с малых лет работали за гроши, сталкиваясь с опасностями, о которых искусники и не слыхивали. Они лечились от травм, от увечий, от осознания того, что завтрашний день не принесет ничего лучшего, и, если им везло дожить до старости, они в конечном итоге растили своих собственных голодных детей. Так поколение за поколением из сломанных судеб и строилась Грань.

Я скомкала газету в шар и отшвырнула ее в сторону, хотя это не помогло унять дрожь. Заголовки все равно вспыхивали перед глазами, стоило мне моргнуть.

Но никаких имен или конкретных мест. Лишь туманные намеки на северо-восток, города Грани или шахтеров в целом.

Я с трудом сглотнула. Сжала кулаки.

Через несколько часов я окончу Национальную Школу Искусников, и, как и в тот роковой день Отбора, по спине пробежал мороз грядущей катастрофы. Я снова стала той двенадцатилетней девочкой, охваченной ужасом, когда тетя Фрэнсис схватила меня за руку.

Она будет сегодня в зале, когда я буду читать свою клятву верности и получать свиток – подтверждение моего статуса чародейки, моей стихии земли и моего высокого академического ранга. И тогда я официально стану искусницей. Кем-то, кто существует за пределами этих стен.

Быть может, в этом и был корень моего ужаса.

Я задавалась вопросом, и не в первый раз, вытащила бы я тот флакон из кармана тогда, шесть лет назад, если бы знала то, что знаю сейчас. Если бы знала, что слухи о подлоге разойдутся по рекам и каналам, достигнут городов, населенных ремесленниками; если бы знала, что страна окажется на пороге революции. Если бы я знала тогда, что уготованная мне роль в грядущей гражданской войне – быть ее главным орудием, возможно, я бы все-таки выбрала участь ремесленника.

Потому что тот тихий ропот, о котором когда-то говорил лорд Таннер, теперь превратился в рев, даже если он и притворялся, что не замечает его.

Я завязала на шее церемониальную накидку – она идеально сочеталась с синим цветом моей юбки, моих чулок, поддельного идиума на дне моего сундука. Она развевалась чуть ниже локтей, не скрывая клеймо искусника на моем предплечье – яркую, вздувшуюся красную Идию с ее развевающимися волосами.

Вся моя жизнь была упакована в раздутый чемодан рядом со мной. Скудное имущество: одежда, обувь, дневники, эскизы. Его погрузят в карету и отвезут в неизвестное место. Место, куда меня скоро отправят, как только я получу свое назначение.

«Убежище будет лишь временным, – сказал мне лорд Таннер в гостиной Дамли. – Чародейка земли – весьма ценный актив, мисс Кларк. Многие захотят заполучить его. Мы ведь не хотим, чтобы эти мятежники добрались до вас, не так ли? Лучше переждать, пока пыль уляжется».

Интересно, будет ли Домелиус Беккер, последний выживший алхимик континента, ждать меня в этом «убежище»? Ведь мы оба теперь – единственные в своем роде.

Сколько времени потребуется, чтобы «пыль улеглась»? Мне казалось, что пыль сгущается в надвигающуюся бурю. Город задыхался от последствий забастовок. Еда в столовой становилась все скуднее – фермеры бросали поля и не возвращались. Поставки прекратились. Уголь выдавали по карточкам. Даже блафф стало трудно достать, ведь остался лишь один алхимик, способный его извлекать. Ходили слухи, что следующую Церемонию Отбора отложат – запасов идиума почти не осталось.

Мне казалось, что даже облик города дал первые трещины перед неминуемым падением, и все же лорды занимались своими делами, словно земля не уходила у них из-под ног.

«Это лишь мера предосторожности. Темные времена скоро закончатся, – заверил меня вчера профессор Дамли. – И с вашей помощью в Палате Лордов – подумать только, чародейка земли! – Союз Шахтеров может с таким же успехом сразу сложить оружие».

Я думала о тех лордах, с их полированными столами и тонкими фарфоровыми чашками, и задавалась вопросом, действительно ли им нужна моя помощь. Я думала о тех шахтерах, так отчаянно стремящихся вырваться из жизни, которой я сама едва избежала. Я думала об этой Школе, которую полюбила, каждый уголок которой был произведением искусства. Я думала об обрушивающихся шахтах и детях, оставленных побираться на улицах. Я думала о мальчике из Кентон-Хилла с голубыми глазами, и мне было интересно, выжил ли он, или его постигла та же участь, что и большинство мужчин, рожденных на Грани.

Я думала об исчезновении. Я мечтала об этом почти каждую ночь.

Я размышляла, пока голоса, лица и заголовки раскачивались в голове, точно маятник, и череп, казалось, вот-вот расколется на части.

Затем я проколола шляпку булавкой и вышла из комнаты, до крови кусая внутреннюю сторону щеки.

Театр был переполнен, и мне стало грустно от мысли, что я покидаю его навсегда. Лепной потолок был украшен херувимами, розариями и райскими вратами. Я слышала, как лучшие оперные певцы изливали здесь свои голоса, видела, как балерины взлетали в воздух и приземлялись на кончики пальцев. Я слышала симфонии, стихи и крики мальчика в костюме, изображающего горе.

В бархатном зале за кулисами я слушала нарастающий гул голосов зрителей за занавесом. Шум поднимался над декорациями и светом и находил нас, ожидающих учеников, готовых стать выпускниками. У меня по коже пробежали мурашки.

Юношей и девушек разделили. Традиция, говорили они, чтобы джентльмены шли первыми. Я подозревала, что дело было не в традиции. Женщин здесь не всегда привечали.

– Нина?

Я подпрыгнула, сердце заколотилось о ребра. Тео возник рядом, его пальцы тут же сомкнулись на моих.

– Ш-ш-ш, – прошептал он, метнув взгляд на распорядителя, отмечающего имена в списке. – Пойдем со мной.

И, как последняя дура, я последовала за ним, а сердце замирало от надежды.

Мы дошли до угла, где коридор изгибался, уводя к гримерным. Он прислонился плечом к стене, не отпуская моей руки. Мои пальцы покалывало от его прикосновения.

– Я хотел… пожелать тебе удачи, – торопливо сказал он. – И попрощаться, наверное.

Надежда угасла. Тео, я была уверена, видел, как она утекает из меня. Его глаза проследили за тем, как опустились мои плечи. У меня не хватило сил скрыть свое разочарование. Все внутри заныло.

Прошли недели с тех пор, как он застал меня в саду и сказал, что все изменилось. Что он передумал. Что ему очень жаль.

Я не понимала, почему ему не больно. Прошли недели, а мне все еще было невыносимо.

– Что ж, – произнесла я. Голос был чужим. – Тогда прощай.

Он вздохнул и отвернулся, и наконец-то, наконец на его лице отразилась та же мука, что я чувствовала. Он крепче сжал мою руку, его глаза были закрыты.

– Так будет лучше, Кларк.

– Правда?

Он грустно улыбнулся:

– Боюсь, что да.

– Это тебе отец сказал? Или мать? – осмелилась спросить я. Слова притаились и готовились вырваться каждый раз, когда я проходила мимо Тео в коридорах.

Он нахмурился:

– Нам всего по восемнадцать. Если… через два года мы все еще будем чувствовать то же самое друг к другу…

– Чего ты хочешь, Тео? – прервала я его, потому что, несомненно, он хотел чего-то большего, чем просто пожелать удачи и попрощаться.