Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 77

Потом Арден Сэвар подписал распоряжение о выделении дома для комиссии по восстановлению женских записей. Не дворец. Не подаренный особняк. Рабочий дом у северо-восточного склона Семигорья, где раньше жили храмовые переписчики.

Двухэтажный, каменный, с облупившимися ставнями, заросшим садом и дверью, которая не закрывалась с первого раза.

Марта осмотрела его и сказала:

— Годится. Если выкинуть половину мебели, починить крышу, выгнать мышей и объяснить двери, кто теперь хозяйка.

— Двери?

— С людьми сложнее.

Через неделю на двери появилась табличка.

Не сразу та, которую я хотела.

Сначала мастер принес слишком пышную, с завитками, золотыми листочками и надписью “Государевая комиссия по делам носительниц редких даров”.

Я посмотрела на нее.

Мастер вспотел.

— Не подходит?

— Подходит для двери, за которой никого не будут слушать.

Он унес.

Вторая была проще. Темное дерево, ровные буквы, без золота.

СЭЙРА ЛИОРДАН

носительница пепельного пламени

комиссия по восстановлению имен и даров

Я провела пальцем по своему имени.

Никакой печати.

Никакого браслета.

Просто буквы.

— Нормально? — спросил мастер.

Я кивнула.

— Да.

Марта, стоявшая рядом с ведром и тряпкой, сказала:

— Наконец-то.

В первый месяц к нам приходили в основном те, кто боялся.

Женщины из малых родов, чьи бабки “служили башням” и умерли слишком рано. Дочери драконьих домов, которым перед свадьбой стали задавать вопросы о “совместимости дара”. Служанки, переписчицы, вдовы, сестры, иногда мужчины, которым было стыдно и которые приносили старые письма, не поднимая глаз.

Лисса принимала документы.

Она оказалась прекрасна в этом деле.

Не потому что стала резкой или похожей на меня. Нет. Лисса оставалась мягкой. Просто теперь ее мягкость перестала быть способом исчезать. Она могла посадить испуганную женщину за стол, налить ей чай, дать платок, а потом тихо спросить:

— Кто подписал? Покажите, пожалуйста, вторую страницу. Да, мелкий почерк тоже важен.

И люди показывали.

Через два месяца Лисса сама написала проект инструкции для семейных поверенных: как проверять брачные договоры на скрытые магические приложения.

Название у нее было скучное.

Марта предложила свое:

“Куда они прячут гадость”.

В печать, конечно, ушел первый вариант.

Но в доме все называли инструкцию по Мартиному.

Марта получила отдельный стол.

Она долго сопротивлялась.

— Мне не нужен стол. Я не писарь.

— Вы свидетельница комиссии, — сказала я.

— Это вы придумали, чтобы я не могла уйти.

— Да.

— Нечестно.

— Учусь у государства.

Она села за стол и в первый же день разложила на нем тетрадь, перья, коробку с пуговицами, лекарскую мазь, иголки, три ключа и засушенный розмарин, который пересадила из моего старого горшка.

— Зачем пуговицы? — спросила Лисса.

— Чтобы сразу чинить людей, которые приходят разваленными.

И действительно чинила.

Не только пуговицы.

Виверна Сольвейн появилась на пороге нашего дома в конце второго месяца.

Без предупреждения.

В темно-синем платье, слишком простом для прежней Виверны и слишком дорогом для обычной посетительницы. На запястьях у нее остались тонкие следы печатей. Она не скрывала их длинными рукавами.

Марта открыла дверь, посмотрела на нее и сказала:

— Если падать собрались, падайте в прихожей. Пол там уже поцарапан.

— Я не собираюсь падать.

— Все так говорят.

Виверна вошла.

Я была в кабинете, разбирала записи по роду Остер. Лисса сидела напротив с чашкой, Марта — у своего стола, делала вид, что не слушает, хотя слушала всегда.

— У меня список, — сказала Виверна без приветствия.

Положила на стол папку.

— Женщины Сольвейнов, которых оформляли как хранительниц помолвочных лент. Это не башни, но там тоже есть привязки. Часть может быть законной. Часть — нет.

Я открыла папку.

Имена.

Даты.

Примечания рукой Виверны.

“Спросить лично, если жива”.

“Семья скрывает”.

“Возможно, боялась брата”.

“Меланта лгала здесь”.

— Это много работы, — сказала я.

— Я знаю.

— И много вреда вашему роду.

Виверна села без приглашения.

— Моему роду полезно узнать, что вред иногда начинается не с позора, а с правды.

Марта тихо хмыкнула.

Виверна посмотрела на нее.

— Что?

— Ничего. Просто раньше вы так не говорили.

— Раньше у меня были другие платья.

— Платья тут ни при чем.

— Нет. При чем. В некоторых трудно дышать, а значит, и думать.

После этого она стала приходить раз в неделю.

Мы не стали подругами.

Это слово было бы слишком быстрым и слишком удобным. Но однажды она принесла не документы, а пирожные из кондитерской у моста, положила коробку на стол и сказала:

— Они отвратительно дорогие. Надеюсь, это кого-нибудь порадует.

Лисса съела два.

Марта сказала, что крем слишком сладкий, и съела третий.

Я взяла четвертый и поняла, что иногда мир лечится не прощением, а тем, что женщины, которых столкнули лбами, сидят за одним столом и ругают крем.

Нимею мы похоронили в начале осени.

Не сразу, потому что нужно было завершить храмовое признание, открыть записи, отделить остаток ее дара от старой чаши Тальгардов и решить, где будет могила. Отец хотел семейный склеп Лиорданов. Я отказала.

— Почему? — спросил он тихо.

Мы стояли в саду моего нового дома. Северин Лиордан приезжал теперь редко, всегда с письмом заранее, всегда ждал ответа. Он постарел. Не настолько, чтобы вызвать жалость. Достаточно, чтобы понять: вина умеет есть человека без зубов.

— Потому что вы уже один раз отдали ее молчанию, — сказала я.

Он принял.

Не сразу.

Но принял.

Нимею похоронили у Семигорья, на небольшом склоне, где рос дикий розмарин и открывался вид на все семь башен. Не в закрытом храмовом дворе “нестабильных остатков”. Не в архиве. Не в родовом склепе, где мужчины Лиорданов могли бы стоять ближе к ней, чем правда.

На камне написали:

НИМЕЯ ЛИОРДАН

носительница пепельного пламени

мать Лиссы и Сэйры

ее дар принадлежал ей

Лисса долго смотрела на вторую строку снизу.

— “Мать Лиссы и Сэйры”, — сказала она. — Спасибо.

— Ты ее дочь.

— Иногда я боялась, что у меня нет права на ее боль.

Я взяла ее за руку.

— У тебя есть право на ее любовь. С болью разберемся вместе.

Отец стоял чуть дальше. Не подходил, пока я не разрешила.

Потом положил у камня не дорогой венок, а маленький горшок с розмарином. Руками держал неловко, как человек, который давно не сажал ничего сам.

— Я не прошу прощения сегодня, — сказал он.

— Хорошо.

— Я буду искать остальные бумаги.

— Лучше.

Он кивнул.

Это был наш новый язык.

Не теплый.

Но честнее старого.

Эйран на похоронах стоял позади всех.

Без герба.

Без плаща канцлера.

В простом темном сюртуке, рядом с Тавином. Он не подходил ко мне до конца обряда. Не пытался взять на себя речь. Не говорил о долге Тальгардов перед Нимеей, хотя такой долг был.

После, когда люди начали расходиться, он подошел к камню, поклонился и положил рядом маленькую металлическую пластину.

Старую пластину из хранилища Тальгардов.

Очищенную, пустую.

Я увидела только краем глаза.

— Что это? — спросила позже.

— Место, где ее дар держали без имени, — ответил он. — Теперь пусто.