Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей - Страница 49

Набрав дров, польский солдат убегает. Я продолжаю себя лечить, параллельно разрабатывая план действий: раз я не умер, то и валяться нефиг; у меня долгов накопилось — огроменная гора, и прежде всего, надо рассчитаться за Ходырева, потом за Поэта, Шкипера и за всех матросов, что здесь, рядом, во взорванном блиндаже покоятся. И за наглую попытку меня убить — тоже. А то повадились — чуть что, сразу убивать.

Раз поляки не спят, значит не очень поздно, и наверняка, и ещё кто-то за углём или дровами придёт. А кто к нам за поленом придёт — от полена и погибнет. Сажусь, чувствую, что слабоват, но даром себя восстановил и в целом боеготов. На четвереньках, аккуратно шаря руками, перебираюсь до поленницы, выбираю полено поувесистее и возвращаюсь на своё место. Хорошо хоть на дощатый настил меня кинули, а не на угольную пыль…

Ждать пришлось недолго: минут через пятнадцать дверь распахнулась, польский солдат, громыхая ведром прошёл в кладовку, поставил ручной фонарь и начал лопатой набирать уголь.

Короткий прыжок, удар поленом по затылку, и он падает на кучу угля. Готов… Проверяю убитого: у него на поясе штык-нож — для меня это очень ценное приобретение; смартфон, зажигалка, фонарь. Вот же гад — не то, чтобы банку тушёнки с собой принести, так ведь ни шоколадки нет, ни сухарика… Придётся самому идти искать: раз уж от ранений не умер, то умереть от голода — позор для морпеха. Долго тянуть нельзя — поляки там уголь ждут: не греет их земля русская.

Изредка погромыхивая ведром, прохожу по траншее до блиндажа, резко открываю дверь и прыгаю вперёд. Два поляка, сидевших около печи, даже встать не успели. Протираю тканью штык-нож. Неплохие трофеи — автоматы, гранаты, снаряжение. Плюс — накрытый стол. Очень быстро перекусываю, вооружаюсь и двигаю дальше — в двух десятках метров ещё один блиндаж. Там трое. Раз схема себя оправдала, то и новую выдумывать не буду — прыжок, орудую ножом… В этот раз один из солдат вскочить успел, но сопротивления не оказывал и его глаза были полны ужаса. О, как: раз морпеха боятся, значит морпеха уважают.

Немного отдыхаю, снова перекусываю и чувствую, как энергия наполняет организм. Великое дело — сало; вот где содержится жизненная сила. А ещё — в котлетах!

Впереди самый сложный блиндаж — там пятеро. Пока жду, этот блиндаж покидает одна «энергетическая точка», быстро перемещается мимо меня по траншее. Он что — за углём? Вскакиваю, иду следом, фонарь держу на уровне лица и свечу вперёд. Догоняю его вовремя — зайдя в хранилище топлива, он тут же выскочил оттуда. Навстречу моему ножу. Прикрываю ему рот, заталкиваю обмякшее тело назад.

По траншее иду к блиндажу. Там четверо. Многовато для меня. Перед тем, как войти, бросаю оставшиеся крохи дара, чтобы их «притормозить» и заскакиваю внутрь. Первый, сидевший ко мне спиной, свалился сразу же, второго я завалил ножом с разворота. Двое других метнулись к углу, где было сложено оружие, но я преградил им путь. Странно: вроде взрослые мужики, видно, что опытные «штурмы», а в глазах — ужас. И тут до меня доходит: они же меня «мёртвым» видели. По-польски шепчу: — Я нежить, слуга некроманта. Меня уже шесть раз убивали.

Похоже, этим я у них отбил последнюю волю к сопротивлению. Сложив всех в угол, обнаруживаю свою винтовку: поначалу я её и не заметил, прикрытую другими стволами. Беру снайперку, поглаживаю её, тихо шепчу: — Повоюем ещё, Роза. За пацанов рассчитаемся.

Ничего не могу с собой поделать — снова бухаюсь на стул, подогреваю и уговариваю две банки тушёнки. Долго не ел, плюс кровопотеря, и чтобы восстановиться, нужно в топку подбрасывать что-то более-менее съедобное.

Пока ем, прикидываю: в траншеях остался один человек — он в бывшей каюте Ходырева. Видимо, офицер. Еще четыре точки, парами, находятся метров двести на восток. Наверное, поляки оборудовали передовые посты или уже начали копать траншеи. Решаю оставить офицера для задушевной беседы в финале, иду в сторону передовых постов. Метров за сто, начинаю их немного «пригашивать» даром; на всё про всё ушло меньше двадцати минут.

Уже через полчаса, растолкав подвыпившего польского офицера, и отругав его за пьянство на боевом посту, приступаю к допросу: — Почему на опорном пункте так мало солдат? Какие планы у польского командования? Где вы взяли столько африканцев?

Заикаясь и с ужасом смотря на меня, офицер отвечает: — Днём русские разбомбили понтон и часть моих солдат забрали на штурм — там, севернее, сопротивление оказалось неожиданно сильным и нужно дожимать, а пополнение прибывать перестало после бомбёжки. В планах закрепиться на захваченных опорных пунктах и удерживать их. Африканцы поступают с баз, которые построены вдоль границы, а туда их свозят со всей Европы.

Ну, раз он не запирался, то и я поступил благородно: умер он как офицер, от пули.

Баррикадируюсь в одном из блиндажей, еще раз плотно ем и ложусь спать, постаравшись поставить дар в «дежурный режим» для наблюдения за округой. А перед этим иду умыться и посмотрев в зеркало понимаю, почему поляки чуть не обделывались, глядя на меня: бледное, почти серое лицо с торчащими скулами и лихорадочно горящими глазами, с кровавыми шрамами на лбу и щеке и порванным ухом. Плюс, заляпанное грязью и угольной пылью. А форма — в коричневато-красных пятнах высохшей крови.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Последнюю неделю командир полка морской пехоты полковник Яков Осипов считал не дни, а сутки: как только стало понятно, что «провокации» на линии соприкосновения перерастают в полноценные боевые действия с попытками захвата опорных пунктов, он перевёл штаб на круглосуточный режим работы и для себя приказал поставить кровать здесь же, в кабинете.

Сегодня, проснувшись рано утром, полковник Осипов пребывал в приподнятом настроении, и причина была простой — весть, которой он поначалу не поверил: когда вчера днём с объединённой базы сообщили о выходе из окружения остатков взвода Ходырева, он даже засомневался в адекватности поступившего доклада, так как уже смирился с предстоящей потерей. Но информация оказалась точной и поздно вечером морпехов привезли в полк. Яков Янович не удержался и сам вышел их встречать, наблюдая как матросов на носилках заносят в госпиталь. Он тискал их в крепких объятиях и каждому шептал: — Молодцы, морпехи! Горжусь вами.

А когда из машины вытянули носилки с Лыжником — Максимом Якубовским, Осипов остановил санитаров и встав на одно колено перед сержантом, погладил его короткий ёжик и обнял: — Не только от меня спасибо, Максим. От матерей и отцов, от жён и детей этих матросов.

— Это Ходырева и Первозванова надо благодарить, они всё сделали. Я так: помогал малёхо.

— Выздоравливай, сочтёмся славою, — ответил комполка, вставая. А про себя подумал: — И вот так ведь каждый — других выпячивает. Не сожги Лыжник несколько БТРов; а потом раненый и без одной ноги, ухитрись подбить два танка, то неизвестно, каким бы был результат той последней польской атаки. И не организуй он по команде Ходырева с командирами отделений грамотный «магический» огненный вал, насколько больше бы были потери.

К утру штаб полка обработал данные из журнала боевых действий, рапорта и доклады матросов, снял данные с налобных камер. Перелистывая подробный обзор, поминутно восстанавливавший героическую оборону подопечных Ходырева, Осипов радовался тому, насколько умело был организован бой взводом. И только короткие фразы: «В 10.42 убит матрос… в 11.16 убит матрос… в… убит младший сержант…»… щипали болью его сердце.

— Представления на награды? — Яков Янович поднял глаза на начальника штаба, сидевшего рядом.

— Готовим, — согласно кивнул подполковник, — представления на ордена и медали и похоронки к четырнадцати часам будут готовы.

— Да, и вот ещё что, пока не запамятовал, — командир полка нажал на клавишу связи с центром обработки информации и проговорил в микрофон: — Вам поступило видео в исходном качестве со «Шмелей», где Судья бой ведёт?