Диодэльфа. Любовь куклы - Бодрова Елена Эдуардовна - Страница 7

– Пиа… – Ал легонько сжал ее руку в своей.

– Что она тебе сказала? – спросила Пиа, глядя в сторону.

– Ничего особенного не сказала, только что тебе трудно говорить о…

Пиа выдернула руку.

– Мне не трудно! Я просто не хочу, Ал! И тебе не следует с ней об этом разговаривать!

– Ладно.

– Никто не обязан говорить о своих проблемах, если не хочет!

– Ладно.

– Больше не пойду к психологу.

– Я всего лишь хочу, чтобы с тобой все было хорошо. Может, сходишь еще разок?

– Со мной все в порядке, Ал!

– Ладно.

– Все в порядке!

Мы подошли к большой сосне. Снова я видела только черный контур. Дьявольские глаза прятались где-то там, или он их закрыл. Белки больше не блестели, как ледышки. И сам кусок тьмы не двигался. Отец коснулся его плеча – никакой реакции. Нащупал запястье в поисках пульса. Черное очертание головы едва заметно дернулось, подбородок приподнялся. Он попытался вырвать руку, но не смог, не хватило сил. Тогда он что-то беззвучно произнес. Отец не обратил внимания ни на его шепот, ни на слабое сопротивление или сделал вид, что не обратил. Без разговоров закинул руку куска тьмы на свое плечо, тяжело поднял его и медленно двинулся вперед.

– Оставьте меня, – едва донеслось.

Отец нахмурился. Я не видела – луна снова спряталась, – но почувствовала, почти услышала шелест его опустившихся бровей. Я знаю отца с рождения, как ты понимаешь, и успела его изучить.

Ему было тяжело тащить эту куклу, сорвавшуюся с ниток, – кукла постоянно сползала с его плеча, – но он шел вперед. Я знала, что хорошо помогу, если подхвачу с другой стороны, чтобы этот… неведомо кто мог опереться и на мое плечо тоже, но я плелась рядом, не делая попыток помочь.

Что-то бухнулось к моей ноге, глухо стукнулось о носок ботинка. Откуда? Выпало из кармана куска тьмы?

Отец остановился. Я подняла вещь – какой-то деревянный, грубо обтесанный обрубок.

– Что это? – спросил отец, особо ни к кому не обращаясь.

Я покрутила в руках сомнительную заготовку. Она отдаленно напоминала человеческую фигуру с расширением книзу – платье?

К удивлению отца, кусок тьмы рассмеялся. Как и в первый раз – слабо, беззвучно.

– Моя невеста, – шепнул он.

Я подумала, что ослышалась, но в голове эхом прозвучало: «Моя невеста, невеста, невеста». Я уставилась на фигурку. Кругляш головы, топорно вырезанные руки по бокам, неровный конус платья. Лица нет – вместо него ровная, как блюдце, поверхность.

Отец посмотрел на деревяшку и, судя по его взгляду, тоже распознал в ней плохо сделанную куклу. Он молча зашагал дальше.

Добирались мы долго: отец тяжело дышал и поддерживал кусок тьмы рукой за пояс, а тот еле передвигал ногами. Я шла в метре от них, смотрела на его черные кудрявые волосы, заслоняющие бессильно опущенное лицо. В руке у меня была его невеста – корявый кусок дерева, а в груди бешено извивался черный червяк.

В трейлере отец сгрузил его на кровать. Волосы раскидались по подушке, как мертвые змеи. Темные глаза глядели на отца в две узкие щелки – словно вот-вот закроются. На меня глаза не глядели. Я сжала в руке деревянную куклу.

– Принеси воды с озера, – так сказал мне отец.

– В углу две полные канистры.

– Клодия, делай, как велю.

Да как он смеет выпроваживать меня! Это я нашла кусок тьмы!

Швырнула деревянную куклу на пол, развернулась и с силой толкнула дверь. Прежде чем исчезнуть, успела заметить, что рубашка отца вся в бурых, как дыры, пятнах крови.

Ночью он не спал. Он почти не дышал – я не слышала дыхания. Он кукла. Но у кукол не бывает крови. А я видела! На рубашке отца и потом… Когда меня подло выгнали из трейлера, я сделала вид, что ушла, а сама подкралась к окну. Штора была задернута неплотно. Отец осторожно снял с куска тьмы его черную рубашку, а под ней, на груди, чуть ниже левого плеча, оказался большой кровавый сгусток. Отец промыл ему рану водой из канистры, обработал лекарством и перевязал.

Когда я вернулась с ведром озерной воды, из-под одеяла торчала только голова куска тьмы, сам он был без сознания или делал вид. Отец отирал его бескровное лицо сложенным в несколько раз влажным бинтом, но капельки пота появлялись снова, будто он свеча, сгорающая от невидимого пламени. А губы, напротив, казались бумажными – иссохли.

Я смотрела на черную прядку, прилипшую ко лбу. Совсем как трещина. Кукла, сорвавшаяся с ниток, разбилась при падении.

– Ложись спать, Клодия, не томись. Утром вызовем врача, – сказал отец. Сам же просидел с ним до зари, чем-то поил – приоткрывал ему рот и вливал жидкость из своей жестяной кружки, вытирал восковое лицо смоченным бинтом. Долго, растерянно наблюдал за тем, как кусок тьмы неподвижно лежит. Как будто не был уверен, что все правильно сделал.

Я не смыкала глаз всю ночь. Сначала украдкой глядела на отца, на его старания. А потом, когда он уснул с появлением первых утренних лучей, – на кусок тьмы.

– У кукол не бывает крови, – сказала я ему шепотом.

Но он остался неподвижен. Думала даже подобраться поближе и потрогать его лицо – теплое ли? У кукол – холодное. Но отчего-то не смогла. Вжалась щекой в мякоть подушки и просто смотрела. Червяк в моей груди грозился превратиться в большую черную змею.

В тот момент, укутанная в белую простыню, я боялась его – куска тьмы, боялась, что он откроет дьявольские глаза, боялась, что посмотрит на меня снова, как смотрел у подножия большой сосны. Я хотела, чтобы… он больше не открывал глаза никогда.

Никогда до этого я не боялась тьмы! Никогда, слышишь? И клянусь, это был первый и последний раз! Слышишь?!

– Клодия! – раздалось совсем близко.

– Это отец, – сказала девочка отражению в озере. – Я тебе потом дорасскажу историю Дио!

И спешно спряталась в кустарнике на берегу.

– Клодия! Куда запропастилась? – пробормотал отец. Клодия слышала, как он подошел к озеру. – А это что такое?.. – Прозвучал короткий всплеск: он достал платье из воды. – Клодия! А ну-ка выходи, где бы ты ни была! Зачем утопила платье?

– Надо было закопать его в землю! – Клодия, раскрасневшаяся от досады, выскочила из-за кустов.

– Зачем? – Отец тряхнул платьем, вода брызнула в стороны. Он поглядел на Клодию. – Что с тобой вечно происходит? Чем ты недовольна?

– В следующий раз я утоплю ее!

– Кого?

– Дэльфу!

– Да что с тобой такое? Дэльфа – всего лишь кукла.

– Тогда утоплю его!

– Кого?

– Дио! Я ненавижу его! Ненавижу всем сердцем! И когда-нибудь действительно убью! – выкрикнула Клодия запальчиво. Дыхание забилось в груди загнанно. Клодия с вызовом воззрилась на отца, но тот молчал.

С платья Дэльфы, зажатого в его руке, гулко капала вода. Кап. Кап. Кап.

Кап.

– Чтобы я больше никогда такого от тебя не слышал, – проговорил он наконец. – Это был первый и последний раз.

И ушел.

– Папа, – прошептала Клодия.

Отец не обернулся, хоть и слышал, – она знает, что слышал: заметила по его спине, по складкам рубашки, по мятому воротнику, по уставшему затылку – да по всему! Но он ушел.

Клодия опустилась на колени у озера. Ровная гладь покрылась медленно расходящимися кругами от ее слез.

– Клод, – позвала она. Повернула лицо правой стороной, чтобы видеть Клода, своего единственного друга. – Он не простит мне этих слов. Я знаю отца: он все помнит, ничего не прощает. – Клодия провела ладонью по щеке Клода, размазывая слезы. Окунула руку в озеро, разглядывала свои пальцы в воде. – Не простил даже Кэлмина. За то, что он умер. В тот же вечер отец сжег сделанных им кукол.

Я видела: он кидал их в огонь и плакал. Всего раз в жизни – плакал. Куклы сгорели. Все, кроме одной. Отец прячет ее. Точнее, ему кажется, что прячет. Я знаю, где хранится кукла.

Раньше она могла двигаться: танцевать и даже ходить по натянутому канату, как настоящий циркач! Но сломалась три года назад. Теперь лежит в укромном месте. Иногда отец достает ее и подолгу разглядывает, когда думает, что меня нет рядом. Кукла Кэлмина – это его сердце. Сердце моего папы. И оно сломалось три года назад.