Диодэльфа. Любовь куклы - Бодрова Елена Эдуардовна - Страница 11

Отец вздохнул, увидев.

– Дио, перевяжи Клодии ноги, – сказал он негромко в сторону открытой двери трейлера.

– Нет! – крикнула Клодия.

– Сядь, – приказал отец.

– Он меня не тронет!

– Да что с тобой опять?

Клодия встретилась взглядом с Дио. Серые глаза смотрели на нее из нутра трейлера с непонятным выражением. Глаза злились? Ненавидели? Или наоборот – почти жалели? Вечно в его взгляде больше, чем в словах и даже поступках! Отец этого не замечает, а она, Клодия, знает: Дио не такой, каким кажется. Если отец попросит его перевязать ноги Клодии, он безропотно сделает. Но глаза останутся такими же, как если бы сама кровь обрела свободу и могла прямо глядеть миру в лицо, а не только слепо биться кровавым кулаком-сердцем в груди человека: «Выпустите из этой тюрьмы!»

Дио появился перед Клодией с бинтом и коричневым пузырьком в руках.

– Я сама! – Клодия выхватила у него бинт и пузырек и принялась неистово втирать жидкость в царапины на ступне. Было больно, раны обжигало, но Клодия сделала вид, что не больно и не обжигает. Лишь покрепче стиснула зубы. Представила, как бы это сделал Дио: аккуратно, почти нежно. И заводила уже алым от крови бинтом по ноге ожесточенней.

– К каждой кукле нужен подход. Ключ. Особое настроение. Кукла умеет любить. И должна полюбить твою руку.

Клодия сидела на кровати, подобрав под себя ноги. Перед ней, прямо на полу, расположились Жаф и Дио. На них с потолка тусклым засыпающим глазом смотрела лампа. Жаф взял руку Дио и повернул ладонью к свету.

– Эта рука – душа куклы. Без руки кукла умирает. Едва начинается представление – вот уж поднят занавес! – кукла рождается, одухотворенная рукой.

Каждый вечер перед сном Жаф давал уроки Дио и Клодии. Многие мысли он повторял из раза в раз, оттого Клодии казалось, что она с младенчества знает о куклах всё. Когда она напоминала отцу, что слышит его слова, наверное, в сотый раз, он просто продолжал рассказывать дальше.

– Попробуй. – Жаф надел на руку Дио перчаточную куклу-клоуна.

– Перчатка – самое легкое. Дай ему марионетку, – подала голос Клодия.

Жаф пропустил мимо ушей комментарий дочери. Он смотрел на Дио.

– Что ты чувствуешь?

– Я ведь уже управлял перчаточной куклой и… – начал Дио.

– Нет, что ты чувствуешь? – перебил Жаф.

– Свою руку внутри куклы. Прикосновение ткани к коже.

Жаф снял с его ладони клоуна.

– А так?

– Ничего. Воздух.

– Неправильно чувствуешь. А теперь, – Жаф вновь надел клоуна на руку Дио, – ощути куклой руку, а не наоборот. Твоя рука – это душа куклы. Именно она делает ее живой, эмоциональной, ранимой. Заметь в теле куклы душу.

Клодия не сводила взгляда с Дио: как он поворачивает клоуна на руке, как наблюдает за ним. Брови его сосредоточенно сдвинулись. Клодии захотелось провести пальцем по каждой его брови – словно заново нарисовать их черной краской. Провести пальцем по губам – сотворить эти светло-алые причудливые фигуры. В свете лампы лицо у него как фарфоровое. А по бокам лица и на лбу – черные завитки волос из дорогих шелковых ниток. И пуговица.

Пуговица.

Клодия снова увидела пуговицу на кожаном шнурке на левом запястье Дио, и в груди у нее шевельнулся черный червяк.

– …потому что нужно любить куклу. Тогда и она полюбит тебя. Полюбить – значит одухотворить. Понимаешь? – поучал тем временем Жаф.

– Понимает! – хрипло выкрикнула Клодия. – Он и так любит куклу! Дэльфу! Но что-то этот кусок дерева пока не одухотворился от его любви!

И выскочила за дверь, с силой хлопнув ею.

Пока бежала через пролесок к озеру, слышала, как отец позвал два раза: «Клодия», потом что-то пробормотал. И затих. Видать, вернулся в трейлер – дальше учить Дио любить куклу.

Клодия опустилась на берег озера.

– Я ненавижу его, Клод, – проговорила она жалобно. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу, – повторила, но громкое слово не сделало своего дела.

Клодия больше не злилась, ей стало грустно. Ночной колдун в синем кафтане склонился над ее головой и блестел луной-моноклем, изумленно изучая печальную девочку на краю озера.

– Эта деревяшка, которая была с ним, когда мы нашли его обессиленным, обескровленным у большой сосны… Его невеста. Недоделанная кукла по имени Дэльфа… у нее не всегда было лицо, Клод. Я расскажу тебе, как родилось лицо Дэльфы.

– Расскажете подробнее? – участливо предложила психолог.

Пиа разглядывала свои руки. Сжимала и разжимала пальцы. На ладонях были линии – неужели они определяют судьбу? Пиа провела пальцем по этим линиям. Ладонь – словно карта дорог. Но куда ведут эти дороги? И зачем они? А если некуда больше идти? Зачем тогда эти дороги на руках?

– …не трудно. Если не можете говорить или не хотите – помолчим. Здесь всё для вашего блага, – доброжелательно кивнула психолог, и Пиа подняла на нее взгляд. Всё для ее блага? Пиа огляделась.

На стене висела картина. На картине – домик с тремя окнами, как-то странно расположенными – треугольником: на первом этаже одно окно, на втором – два. Этакий уродец среди домов. Пиа не замечала картину в предыдущие посещения.

– А, эм-м… – сказала Пиа.

– Да-да? Хотели что-то спросить? – несколько раз подряд крайне доброжелательно кивнула психолог.

– Эта картина. Она здесь всегда была?

– А, что? Картина? – Та рассеянно глянула на стену и снова кивнула. – Да, конечно.

– А что на ней изображено?

– На ней? Хм…

– Дом? С тремя окнами? – Пие казалось почему-то, что это важно. Дом с тремя окнами.

– Похоже, что вы правы: на картине дом с тремя окнами, – улыбнулась психолог. – Должно быть, вам не хочется отвечать на мой вопрос, поэтому вы заметили картину.

– А какой был вопрос? – произнесла Пиа, все еще разглядывая диковинный дом.

Почему в кабинете психолога висит именно эта картина? Просто так? Кто и как выбирает картины для кабинетов? Неужели этот человек вот так просто приходит в магазин и тычет пальцем в первую попавшуюся: «Эту»? Продавец спрашивает, для какого интерьера ему, а тот отвечает: «Для кабинета психолога». Продавец аккуратно заворачивает картину, чтобы стекло не повредилось при перевозке, и услужливо смотрит вслед уносящему в обертке дом с тремя странными окнами, пока за ним не звякнет колокольчиком – громче, чем хотелось бы, – дверь.

– Вы меня совсем не слушаете, – еще раз повторила психолог, и Пиа перевела взгляд на нее.

Психолог улыбнулась, собрав в уголках губ по букетику тонких морщин. Пиа поняла, что не замечала и этого тоже: ее улыбка рождала букетики без листьев и без бутонов.

– Если бы вы открылись хоть немного, я смогла бы вам помочь.

– Мне не нужна помощь.

– Это вы так думаете, Пиа, – осторожно произнесла психолог. – Повторяющийся кошмарный сон – это знак, и весьма существенный. Сигнал, который сообщает: мне нужна помощь. Даже не сообщает – он кричит об этом.

– Мне не нужна помощь.

– Пиа, вы выполнили упражнение, которое я советовала? Писали свои переживания на листке бумаги?

– Нет. Мне это не нужно. – Пиа мотнула головой. – Нет. Мне не нужна помощь психолога. Мне нужен… – Глаза Пии забегали. Пальцами она сжала подлокотник кресла, в котором сидела. Посмотрела на картину.

Дом с тремя окнами – одно на первом этаже, два на втором – что-то шутовское в этом. Первое окно казалось одиноким. Пиа одернула себя: какие глупые мысли. Попыталась вспомнить, о чем же она только что думала. О чем…

– Ах да, – проговорила Пиа. Психолог подняла брови. – Мне нужен…

Приезжий цирк мог расположиться только в центре города. В Мраморном парке – там, где по выходным ставят уличные спектакли.

Пиа обошла пустую круглую сцену несколько раз. Рисунок на мраморных подмостках напоминал трещины. К сцене сходились все дорожки парка – серые, окаймленные рядами черных фонарей. На одном из фонарных столбов Пиа заметила потрепанную ветром красочную афишу. «Всем-всем-всем! – помахивала оторванным краем афиша. – Только три дня! Цирковое шоу “Яркие лица”! Спешите видеть!» Место – Мраморный парк. Дата последнего представления – вчерашняя.