Божий одуванчик - Мадунц Александра "avrorova" - Страница 8

Бюро было очень красивым. Из красного дерева, а инкрустировано тоже деревом, однако других пород. Зато конструкция этого антикварного предмета меблировки показалась мне довольно странной. Сплошные ящички – внизу покрупнее, сверху помельче, а посередине нечто вроде фриза с изображением цветочных гирлянд. Вот у моего письменного стола, например, три ящика, так я и то вечно забываю, что куда положила. Как наши предки умудрялись не путаться в таком вот бюро! Наверное, делали наклейки – «деловые письма», «любовные письма», «приглашения на рауты». Мне бы их заботы!

Вздохнув, я принялась выдвигать все подряд, не слишком, впрочем, надеясь на успех. Мне ведь требовался не обычный ящик, а потайной, а он тем и отличается, что с ходу его не видно. С помощью Любы я вынимала бумаги (впрочем, они были не везде), а потом внимательно осматривала пустой ящик в поисках чего-нибудь необычного. Сергей метал на нас подозрительные взгляды, уверенный, что я мечтаю что-нибудь стянуть. Кроме того, каждые пять минут он нервно спрашивал: «Ну, нашли?», явно опасаясь, что я опомнюсь и передумаю. Меня терзали те же опасения в отношении него, причем каждый был убежден, что ловко обманывает другого. Работа продлилась больше двух часов – безрезультатно. Тогда мы отодвинули бюро и простукали его заднюю стенку – снова без толку. Под подозрением оставался только фриз. Я начала тщательно ощупывать выложенный на нем орнамент, и в какой-то момент – о радость! – часть фриза отъехала в сторону, за ним мы увидели свободное пространство, а там… там плоский широкий пакет.

Я вытащила его на свет божий. Обычный большой пакет из целлофана, заполненный бумагами. Бурков тут же выхватил какую-то тетрадку и открыл на середине.

– Почерк бабушкин, – тихо заметила Люба. – Дневник?

Ее муж вернул тетрадку мне и достал черно-белую фотографию, потом справку о регистрации брака. Это его удовлетворило.

– Все разумно, – констатировал он. – Софья Александровна оставила вам старые снимки и памятные вещи. Я на них не претендую. Вы согласны подписать?

Я прочла, что признаю Любу законной наследницей, поставила свою подпись, попрощалась и ушла. Не знаю, правильно ли я поступила. Конечно, с одной стороны, я нарушила этим волю Софьи Александровны, выраженную недвусмысленно и четко. Она назначила наследницей меня. С другой же стороны, она изучила меня достаточно, чтобы быть уверенной: судиться я не стану. И достаточно изучила Сергея, чтобы не надеяться на то, что тот уступит без борьбы. Быть может, ее целью было не столько оставить мне свое имущество, сколько дать в руки оружие, с помощью которого я могу получить пакет? Или я фантазирую, приписывая бедной старушке совсем уж невероятную прозорливость? А в пакете обычные бумажки, ими всякий обрастает в течение жизни. Нет, не верю! Там что-то необыкновенное! Даже черно-белые бумажные фотографии не обязательно старые – Софья Александровна при мне снимала и печатала, а исходники уничтожала. «Ценность имеет лишь неповторимое», – говорила она.

Я почувствовала, что не в силах дотерпеть до дома, и, едва зайдя в метро, наугад выудила снимок. Выудила – и застыла. Нет, не такими бумажками положено обрастать тихим старушкам! На фотографии в профиль была запечатлена парочка – необычайно красивый блондин и элегантная блондинка с подозрительно пухлыми губами. Она с улыбкой упоения… ну, скажем так – расстегивала ему брюки. Впрочем, ее руки несколько прикрывали объект и потому предположить можно было многое, я же привела вам версию, адаптированную для маленьких детей. Однако даже эта версия впечатляла, особенно по контрасту с выражением лица партнера. На лице у него был написан панический ужас.

Я срочно спрятала фотографию обратно в сумку, пока в нее не сунул нос какой-нибудь подросток, однако увиденное продолжало стоять перед глазами. Дело в том, что фотография, хоть и черно-белая, была сделана с поразительным мастерством. Говорят, многие профессионалы предпочитают черно-белый стиль? Будь я владельцем порнографического журнала, заплатила бы за этот фантастический кадр любые деньги. Иногда вижу, как мужчины листают подобные издания, и всегда удивляет: помещена, предположим, на обложке полуголая девица с расставленными ногами, а вид у нее при этом такой, что понимаешь – сидит она, несчастная, у гинеколога и размышляет, обнаружат у нее сифилис или нет. В лучшем случае твердо знает, что с венерическими болезнями все в порядке, и, скучая, ждет своей очереди на осмотр.

Фотография, доставшаяся мне, была совсем иной. От нее за версту разило сексом. В конце концов, поза позволяла предположить, что блондинка – медсестра и раздевает прибывшего в больницу пациента. Однако подобная мысль казалась абсурдной. Обнаженного тела не было, но не оставалось ни малейшего сомнения, что через пару секунд девица сорвет со своего партнера то, что сумеет, и набросится на него всеми возможными способами. Более того, закрадывалось подозрение, что, если взглянуть на фотографию снова, именно это там и узреешь, словно изображение не статично, а живет своей собственной жизнью.

Вытаскивать из пакета что-нибудь еще я не рискнула, решив подождать до дома. А дома ждали не выгулянные бандиты, причем Амишка жалобно скулил. Наступив на горло собственному нетерпению, я вывела их во двор. Песик радостно бросился вперед, потом вернулся, потом опять убежал и отсутствовал довольно долго, а, возвратившись, завыл так душераздирающе, что я поняла – он надеялся… надеялся на встречу с хозяйкой, которую не встретит больше никогда. Ненавижу, ненавижу мерзавца, убившего Софью Александровну! Знаю: ненависть – неправедное чувство, только ничего не могу с собой поделать. Я его ненавижу, и я приложу все усилия, чтобы его найти.

Мы поднялись в квартиру, и я дала Амишке печенье, хоть ему и нельзя. Но он на него даже не посмотрел. У меня так щемило сердце, словно кто-то сжимал его рукой. Я села и вывалила на стол все доставшееся мне добро. Оно разделялось на три категории: общая тетрадка в клеенчатой обложке, исписанная, судя по Любиным словам, Софьей Александровной, фотографии и разрозненные бумаги – в основном какие-то справки.

Я решила, что судьба советует начать с фотографий. Их было много, и отнюдь не все, слава богу, посвящены эротике. Передо мной лежало девятнадцать конвертиков, каждый из которых, судя по всему, связан с конкретным человеком – в основном мне неизвестным. Впрочем, кое-кого я узнала. Например, на четырех снимках фигурировал Андрей – тот самый бывший уголовник, который возил нас за город. На первом он сидел на скамейке в парке рядом с каким-то типом, на втором с тем же типом обедал в кафе, на третьем выпивал с отвратительным мордоворотом, а на последнем, высунув голову из двери здания, украшенного вывеской «Отдел МВД России», затравленно озирался. Все фотографии отличала та же особенность, что и снимок, увиденный мною раньше, – удивительная живость и… недвусмысленность, что ли? Например, никто не усомнился бы, что Андрей вовсе не случайно подсел на скамеечку к постороннему человеку, а хорошо знаком с соседом и ведет с ним серьезную беседу. Ну и что? Что мне это дает? Да ничего, пожалуй.

Еще меньше толку оказалось в остальных конвертах. Кстати, кадр со сладострастной блондинкой встречался сразу в двух – в обоих было по три различных изображения поразившей меня парочки, только в одном еще лежала фотография того же красавца с другой партнершей. Я решила, дублирование объясняется тем, что интерес вызывает как он, так и она, каждому посвящена своя серия снимков. Господи, неужели у Софьи Александровны мания подглядывания? Нет, не может быть! Здесь должен присутствовать некий смысл, и мне надо его отыскать.

Впрочем, какой тайный смысл можно найти в огромном количестве фотографий обычных людей за работой или разговором? Распечатывать ради неповторимости что-то красивое – это я еще готова понять, но тут просто бытовые эпизоды! Я надеялась обнаружить еще хоть кого-нибудь из знакомых, однако, кроме жизнерадостного усача, пробудившего во мне смутные воспоминания, ничего не нашла. Усач был сексуальным маньяком и трудоголиком – лапал множество женщин, при этом даже не выключая компьютера, а также заинтересованно тряс различными документами перед неизвестными мужчинами. Его конверт был самым толстым, если не считать очень большого пакета, предназначенного, видимо, для бандеролей и набитого не тематически, а разрозненно всем подряд.