Остров Спящей Женщины - Перес-Реверте Артуро - Страница 4

Перес-Реверте безупречно внимателен к историческим деталям и тонко понимает людей, человеческую душу, а его персонажи глубоки и многомерны.

Перес-Реверте – живой классик, которого сравнивают с Александром Дюма и Жюлем Верном. Его мастерство рассказчика неизменно подкрепляется стоическим взглядом на бытие, трагическим смирением перед диктатом природы, торжеством игры и риска, которые и составляют человеческую жизнь.

Из граммофона звучит французская песенка. «Говорите мне о любви, – просит медовый голос Люсьен Буайе. – Говорите мне снова и снова». Горизонтальные лучи закатного солнца, проникая через окно, играют алыми бликами на узорах вытертого ковра, на тусклом мраморе каминной облицовки, на потемневшем от времени лаке висящих по стенам картин, на бесстрастном лице женщины: она курит, раскинувшись на турецком диване. На ней потертые и грязные брюки из белой саржи и тельняшка. Как ни странно, затрапезная одежда не только не лишает ее облик изящества, но, напротив, подчеркивает его. Ей, вероятно, около пятидесяти: она довольно высока ростом; стройна; у нее длинный нос и орехового оттенка глаза; темные волосы, остриженные очень коротко, почти по-мужски, сохранили свой природный цвет, но густо припорошены сединой.

Граммофон смолк. Раздавив окурок сигареты в большой бронзовой пепельнице, отлитой в виде корабля гомеровских времен с резвящимися вокруг сиренами, женщина снова замирает, покуда прямоугольник света, уменьшаясь, не переползет с ковра на занавески и переплет окна, откуда открывается вид на лиловатую линию горизонта и плавный береговой урез. Тогда ленивым, томным движением женщина протягивает руку и из сумки, лежащей на диване рядом с зажигалкой и пачкой сигарет, достает кожаный бумажник, а из него – фотографию с зубчатыми краями: на каменистом берегу, на фоне судна, полускрытого маскировочной сетью и пришвартованного к причалу из камня, дерева и бетона, стоят несколько мужчин, одетых как греческие моряки или рыбаки, и на первом плане – рослый светловолосый бородач: закатанные рукава рубашки открывают могучие руки, на голове морская фуражка без кокарды и надписей на околыше.

Задержавшись на нем, безразличный взгляд, скользящий по этим фигурам, становится задумчивым. Потом женщина берет зажигалку и, большим пальцем крутанув колесико, подносит огонек к уголку фотографии. Дождавшись, когда снимок полностью догорит в пепельнице, снова растягивается на диване в тот самый миг, когда в комнату входит лысоватый темноусый человек в мятом коричневом костюме.

– Опаздываете, – мрачно произносит она. – Вечно опаздываете, черт бы вас взял.

– У меня были другие пациенты.

– Никто из них не платит вам столько, сколько плачу я.

Пожав плечами, вошедший привычными движениями открывает саквояж и достает оттуда металлическую коробку со шприцами и пузырек со спиртом, две иглы для подкожных инъекций, стерилизует шприц. Все это он проделывает, стоя спиной к женщине, а та обнажает левую руку, покрытую следами предыдущих уколов.

– Ένι πόντο ολέτο, – бормочет женщина. – Пропал в море.

– Кто пропал? – рассеянно, явно не ожидая ответа, спрашивает гость.

– Не все ли равно кто… Не тяните.

Вслед за тем она склоняет голову на подушку, закрывает глаза и ждет, когда очередная доза дарует забвенье.

В море есть такое, что стóит увидеть лишь однажды, а ему между тем случалось видеть не раз. И оттого он обрел спокойную покорность судьбе, взрастил в себе профессиональный фатализм, который удивительно соответствовал его внешнему облику – скорее балтийскому, нежели средиземноморскому. Ему только что исполнилось тридцать четыре года: он был высок ростом, крепок телом, с золотистой шевелюрой и бородой, с голубыми, обманчиво простодушными глазами, с улыбчивым лицом, которое внезапно становилось серьезным, когда он подолгу вглядывался в собеседника, словно удивляясь то ли сию минуту услышанному, то ли нежданно пришедшей мысли. Звали его Мигель Хордан, а фамилию Кириазис он получил от матери-гречанки; нанявшись на судно простым матросом, а потом окончив мореходное училище, два десятка лет плавал под разными флагами между Европой, Америкой, Африкой и Ближним Востоком. В его аттестате значились служба на семи судах, одно кораблекрушение в Бискайском заливе – смещение груза в трюме, девять выживших и одиннадцать пропавших без вести – и должность штурмана торгового флота.

В последнее время жизнь его изменилась. События 18 июля[2] застали его на борту танкера компании «Кампса», стоявшего у стенки в Эль-Ферроле; после мобилизации и ускоренного курса переподготовки в Военно-морской академии Мигель превратился в лейтенанта флота, именовавшегося «национальным». Спустя четыре недели, пройдя специальное обучение на торпедных катерах в германском городе Киле, получил очередное звание, однако нашить на рукава новые галуны не успел. В вещевом мешке, с которым в середине марта 1937 года он сошел по сходням парохода «Альба Адриатика», бросившего якорь в порту Бейрута, не было ничего, что указывало бы на принадлежность Мигеля Хордана к военно-морскому флоту Испании. В кармане пиджака лежал британский паспорт, выданный в Гибралтаре на имя Мигеля Тозера. А в мешке – запрятанный под белье револьвер «Уэбли» 38-го калибра с пятидюймовым стволом.

Ожидавший его человек стоял там, где и должен был стоять. И оказался из разряда тех, кто умеет оставаться незаметным, пока не понадобится, – серый костюм, серая шляпа, серое лицо. Идеально, чтобы затеряться в толпе. Однако Хордан должен был, напротив, найти его. Восемь дней назад, когда он сел на корабль в Кадисе, ему сказали, что у того, кто встретит его у входа в таможню, в одном кармане будет сложенный вдоль экземпляр газеты «Л’Орьян», в другом – «Ле Жур». Как его зовут, совершенно не важно.

– Добро пожаловать в Ливан.

– Благодарю вас.

– Устали с дороги?

– Нет.

– Ну и прекрасно.

Ни улыбок, ни рукопожатия. Серый человек подхватил вещевой мешок Хордана и сам поставил его перед таможенником, который ограничился тем, что мелом пометил брезент. Не произнося ни слова, они плечом к плечу вышли на площадь, где стояли экипажи, и уселись в первый. Договорившись о цене, кучер взмахнул кнутом, распугав мух, и мелкой рысью пустил лошадь к выезду из порта, а потом в западную часть города.

– Я заказал вам номер в «Норманди». Вы знаете Бейрут?

– Только порт и его окрестности. Два раза по несколько суток отстаивались здесь: давно было дело.

– Вы и сейчас здесь ненадолго. – Серый человек достал из жилетного кармана часы. – Когда устроитесь, можем, если хотите, выпить аперитив на террасе курзала – это поблизости. Это тот самый, из «Владелицы ливанского замка»[3]… Вы читали этот роман?

Хордан не знал, о чем идет речь: он вообще читал мало, если не считать технические руководства и морские лоции. Рассеянно огляделся: справа – море, слева – лиловатые горы, нависающие над охристыми домами и красными крышами. Показал на свой старый пиджак и фланелевые брюки, измявшиеся в пути.

– Не уверен, что в таком виде можно…

– Пустяки. Публика там самая пестрая: и французские офицеры, и моряки, и местные… В это время не протолкнуться, и обстановка самая непринужденная. Внимания не привлечем. Даже несмотря на ваш рост. – С нескрываемым интересом серый человек проскользил взглядом сверху донизу. – Сколько в вас?