Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 39

— Какая же ты стерва! — Ириэль рассмеялась, с минуту она расхаживала по залу, поглядывая на картины на стенах, переступая куски картона, измазанные краской. — Упрямая стерва! Блондинка с глазами, которые могли бы очень понравиться Альхиору. Он любит заглядывать в такие глаза.

— Ань, ну зачем тебе Апельсин? — подал неожиданно слабый голос Тихомиров. Он тихо сидел на табурете в углу. Казалось, сегодняшний вечер выжал из Станислава Георгиевича все эмоциональное буйство досуха, и теперь он был неподвижен и тих. Лишь его влажные глаза с вожделением поглядывали на голые ноги Ириэль.

— А мне нравится! — неожиданно продолжила хетайла. — Нравится твое упрямство, баронесса! И то, что ты не продаешься, нравится еще больше! Мне продаваться не надо. И это твое… «пан Аппельсин» мне тоже нравится. Как выйдет с ним у тебя, посмотрим. Держи его, если только сможешь.

— Ты, вижу, ревнуешь? — Ольховская слабо улыбнулась.

На душе было тревожно. Она ясно до мелочей помнила появление хетайлы за обедом с Рублевым. Помнила, что именно Ириэль спасла жизнь пану Аппельсину и восстановила справедливость в той дуэли, хотя это должна была сделать Анна. И помнила, как Ириэль намекала, что некий Альхиор — ее брат, должен заинтересоваться ей. Какого черта! Какого черта, эта бессмертная сука вообще влезла в ее жизнь⁈ Анне захотелось немедленно бросить подарок демоницы — для себя баронесса, решила считать ее демоницей — к ее ногам и сказать: «Убирайся со своей „Яна Леей“! Разговор окончен!»

— Я? К Рублеву? — Ириэль возвела взгляд к потолку. — Милая девочка, ты же знаешь, кто я. Дело вовсе не в какой-то там ревности. А в том, что мне не нравится, как складываются события, после того как он заинтересовался тобой. Ладно, давай не будем говорить о том, кого ты называешь Аппельсином. Мне нравится это прозвище, и на этом остановимся. А насчет службы мне. Я же от тебя не требую присяги. Даже договор подписывать не надо. Ты могла бы, как сегодня, иногда выполнять мои просьбы. Это исключительно по твоему желанию. Как ты там сказала: «движение твоей души»? Вот именно по движению твоей души. Согласна?

— Может быть, — вытряхнув сигарету из пачки, лежавшей на мольберте, Ольховская прикурила. — Ири, моя душа такова, что я не всегда ее понимаю. И я не знаю, каким будет мой следующий каприз. Сегодня я была не против пошалить в «L’amour pour deux». Быть может, и другая шалость тоже найдет отклик в моей душе. Только это не значит, что готова всегда ввязаться в подобные приключения.

— Ты мне нравишься. И дым твоих сигарет приятен, — рассмеялась Ириэль. — Видишь, мы можем найти общий язык. Назовем это «милые отношения без обязательств». В знак понимания и взаимного расположения подари мне эту картину, — попросила хетайла, снова взяв со стола полотно, на котором был изображен Рублев.

— Ири… — неожиданно подал голос приунывший Станислав. — Может, поедем к тебе? Я боюсь Сехмет, а Аннушка оставит меня на ночь с ней, — он покосился на статую египтянки, у ног которой лежала куриная лапка.

— Ко мне⁈ — дочь Малвии изогнула бровь. — Интересная мысль. Почему бы тебе не набраться впечатлений перед следующей постановкой в Савойском? — хетайла рассмеялась и повернулась к Ольховской: — Так ты не ответила. Картину с паном Аппельсином подаришь?

— Мы же решили больше не говорить о нем. Мне она очень дорога, — художница, стряхнув пепел с сигареты, подошла к Ириэль и, указывая на угол полотна, где виднелось несколько корявых букв «Ап–Пел…», сказала: — Эта надпись оставлена им при очень необычных обстоятельствах. Рублев был здесь, но я его не видела. Он будто был призраком и каким-то образом смог макнуть палец в краску и написать это. Но если тебе так хочется получить ее…

— Когда это было? — прервала художницу Ириэль. — Вспомни, когда это было! Это важно!

— Сейчас не вспомню, — Анна пожала плечами и выпустила струйку дыма. — Точно не вспомню, хотя прошло всего несколько дней. Время для меня стало течь странно: проходит день, а будто прожила неделю. А что такое?

— Это было в ночь перед тем днем, когда вы обедали в польском ресторане и появилась я? В день дуэли! Да? Ты еще пыталась наброситься на меня! — все больше распаляясь уточняла хетайла.

Теперь для нее начало все проясняться: отчего клан Гульхар снизил активность, а Фархус все меньше интересуется «Урал-трансом», и почему начала меняться мозаика вероятного будущего. Все могло выйти так, что ставка ее клана на Рублева окажется пустой, и тогда проблемы с Орденом Эргонта станут сущей мелочью.

— Говори же! Так⁈ — поторопила баронессу Ириэль.

— Да, — нехотя признала Ольховская, не понимая, отчего так волнуется хетайла, но прекрасно понимая, что ее ответ сейчас очень важен. Если бы Анна знала, что последует дальше, то соврала бы не моргнув, но она понятия не имела, что в данном случае лучше: ложь или правда. — Да, в ночь перед дуэлью.

— Негодяй!.. — медленно произнесла Ириэль и вспыхнула, взорвалась: — Я убью его! Убью твоего проклятого Аппельсина!

Вот теперь все становилось на свои места. Теперь дочь Малвии понимала, что на самом деле произошло.

— Я убью их двоих! — хетайла задрожала от напряжения, открывая портал. — Подлый негодяй! Весериус! Это его бесконечная дурь!

— Ириэль, постой! Ириэль! — попыталась остановить ее баронесса, лихорадочно думая, как откатить сказанное назад; понимая, что Рублеву теперь грозит нечто страшное. Только неизвестно за что.

Анна метнулась к демонице, но та исчезла в остывающей вспышке света.

— Анастасия Тихоновна! Какая же приятная встреча! Позвольте! Позвольте нежную ручку! — большие глаза Дарвинского при виде Самгиной сияли. В их темных глубинах явно случилось чудесное просветление.

Когда же Настя со снисходительной улыбкой протянула ему руку, Лев Самойлович при своем немалом росте будто стал ниже. Почтительно изогнулся и прижался губами к ладошке Самгиной.

— Светлого дня, Лев Самойлович. Приятная встреча. Догадываетесь, отчего я здесь? — Настя поспешила убрать руку, все же борода любвеобильного фабриканта была слишком колючей и губы влажными.

— О, я помню! Помню, обещал вам любые наряды на выбор! Я же здесь как раз с первой партией… — он тряхнул головой в сторону богатого магазина Лопухиных, — для их «Царевны». Сейчас будут на витрину ставить. Желаете взглянуть? Можно не ждать — посмотрим прямо там на складе.

— Очень желаю, — томно сказала Настя, искоса поглядывая на Дарвинского.

— Если пожелаете можно с примерочкой лично для вас, — шепнул он наклонившись.

— Не дразните так, Лев Самойлович! Ведите скорее! — Настя позволила себе даже такую вольность как снова доверить свою ладонь его крупным и черноволосым пальцами.

Дарвинский повел ее через торговый зал, прямиком на склад Лопухиных, куда полчаса назад доставили партию платьев роскошной коллекции, пошитой по моделям Фредрика Леруа. Имя Фредрика Леруа ныне становилось более известным в Москве, чем всеми признанного модельера Самойлова.

В большом зале «Царевны» одежда выставлялась не только женская. По правую сторону чернели строгие мужские костюмы, ближе к широким окнам виднелись сюртуки в модную клетку. По другую сторону, за шторой, сдвинутой не до конца, глаза могли зацепиться за женское белье с кружевами нежных расцветок.

Безусловно, магазины под важным именем «Царевна Лебедь» считались одними из самых видных в Москве, и Лопухины постарались представить их во всех крупных торговых домах и палатах. Теперь же с новой коллекцией женской одежды от самого Фредрика Леруа, дела Лопухиных должны были пойти в гору еще бодрее.

Следуя за важным фабрикантом, и размышляя об этом, Настя кое-что надумала. Решила, что она сможет быть полезна Рублеву больше, чем Ольховская со своими кисточками и мазней по картону. Даже побольше, чем Полина Борисовна, хотя с последней очень сложно поспорить в полезности.