Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом - Троллоп Энтони - Страница 5

И дядя Кристофер был в своей упрямой и несколько нелюбезной манере очень добр к девочкам. В конюшне Большого дома имелись две лошадки, на которых им разрешали кататься и на которых за редкими исключениями никто больше не ездил. Я думаю, он мог бы подарить племянницам лошадок, но он полагал иначе. И он участвовал в заботе об их нарядах, присылая время от времени то, что считал нужным. Денег он им не давал и никаких обещаний тоже. Однако они были члены семьи, и он их любил, а для Кристофера Дейла полюбить раз значило полюбить навсегда. Особенно он привязался к Белл – она и Бернард были всего ближе его сердцу. Насчет этих двоих у него имелся план – он хотел, чтобы Белл стала будущей хозяйкой Большого оллингтонского дома. Миссис Дейл, впрочем, об этом плане еще ничего не ведала и даже не догадывалась.

Теперь, думаю, мы можем вернуться к нашим друзьям, когда те вышли на лужайку. Они шли к миссис Дейл собирать горох, однако забава помешала делу и молодые люди, позабыв о трудах старшей дамы, позволили себе отвлечься на крокет. Воротца и колышки уже стояли, шары и молотки лежали рядом. Да и компания собралась так удачно.

– Я еще не играл в крокет, – заметил мистер Кросби. (Поскольку он приехал лишь накануне перед обедом, нельзя сказать, что ему долго пришлось скучать без крокета.)

И в следующую минуту все уже держали в руках молотки.

– Мы, разумеется, будем играть пара на пару, – сказала Лили. – Я играю с Бернардом.

Однако этого не допустили. Лили была признанной королевой крокетной лужайки, а Бернард играл лучше друга, так что Лили пришлось взять в партнеры мистера Кросби. «Аполлон не попадает в воротца, – сказала она позже сестре, – но как же изящно он промахивается!» Впрочем, сложилось так, что мистер Кросби еще до отъезда из Оллингтона смог взять реванш, и Лили, хоть и осталась королевой крокетной лужайки, вынуждена была признать мужское превосходство в этой области.

– Мы не так играли в… – начал Кросби в какой-то момент игры и тут же прикусил язык.

– Где? – спросил Бернард.

– Там, где я был прошлым летом… в Шропшире.

– Значит, там неправильно играют, где вы были прошлым летом… в Шропшире, – заметила Лили.

– Вы хотите сказать, у леди Хартлтоп, – сказал Бернард.

Маркиза Хартлтоп была очень большая дама, предводительница модного света.

– Ах! У леди Хартлтоп! – воскликнула Лили. – Коли так, мы сдаемся.

От мистера Кросби не ускользнул легкий сарказм, который он занес в скрижали своего ума как совершенно незаслуженный. Мистер Кросби намеревался избегать любых упоминаний леди Хартлтоп с ее крокетной лужайкой и не сказал бы о ней, если б его не вынудили. И все равно Лили Дейл ему нравилась. Правда, Белл нравилась больше, хотя и говорила мало. Ибо в семье красавицей была Белл.

Во время игры Бернард вспомнил, что они пришли звать трех дам на обед в усадьбу. Они обедали там накануне, и дядюшка распорядился, чтобы сегодня они пришли снова.

– Я пойду спрошу маменьку, – сказала Белл, которая первая вышла из игры.

Вскоре она вернулась со словами, что ей и сестре велено слушать дядюшку, но маменька предпочтет остаться дома одна.

– Кто-то же должен съесть горошек, – заметила Лили.

– Отправьте его в Большой дом, – предложил Бернард.

– Хопкинс не позволит, – возразила Лили. – Он говорит, это непорядок. Хопкинс любит порядок.

И когда игра закончилась, они неспешно двинулись из маленького сада в большой, мимо кустов, в поля, где заканчивался сенокос. И Лили взяла грабли и две минуты гребла сено, а мистеру Кросби, который попытался вилами закинуть его на телегу, пришлось заплатить полкроны за вступление в братство косцов, а Белл, чтобы уберечь лицо от загара, тихонько сидела под деревом. Мистер Кросби, обнаружив, что работать вилами ему не по душе, возлег под тем же деревом, совершенно на манер Аполлона, как вечером сказала Лили своей матушке. Потом Бернард, явив немыслимую для него игривость, завалил Лили сеном, а Лили, пытаясь отплатить ему тем же, завалила сеном мистера Кросби – нечаянно.

– О Лили! – воскликнула Белл.

– Прошу меня извинить, мистер Кросби. Это все Бернард виноват. Бернард, я никогда больше не пойду с тобой на луг, когда там косят.

Так они дурачились очень по-свойски, а Белл тихонько сидела под деревом и слушала мистера Кросби в те редкие мгновения, когда он открывал рот. Бывает время, когда в веселой компании слова почти не нужны. Белл держалась менее задорно, чем ее сестра Лили, и час спустя, переодеваясь к обеду, сказала себе, что все было очень хорошо, хотя мистер Кросби и говорил совсем мало.

Поскольку миссис Дейл из Малого дома не была урожденной Дейл, нет надобности упоминать, что фамильные особенности в ее характере отсутствовали. В ее дочерях, которые, возможно, взяли больше от матери, чем от отца, особенности эти были не слишком заметны, однако внимательный наблюдатель различил бы в них дейловские черты. Обе девушки были верны и неизменны, быть может, упрямы, иногда чуточку немилосердны в суждениях о людях и склонны гордиться принадлежностью к Дейлам, хотя и не склонны много об этом говорить. Однако была в них и другая гордость, более благородная, и ее они получили от матери.

Миссис Дейл, безусловно, была женщина гордая. Не то чтобы она гордилась чем-то, относящимся до нее самой. По рождению она стояла гораздо ниже мужа, учитывая, что дед ее был практически никто. Для своего общественного слоя состоянием она располагала довольно значительным и сейчас жила в основном на доходы с него, однако оно не давало оснований гордиться богатством. И миссис Дейл в молодости была красавицей. На мой взгляд, она и сейчас оставалась очень миловидной, но в этом фазисе жизни она, уже пятнадцать лет как вдова, с двумя ныне уже взрослыми дочерями, не гордилась своей красотой, как не гордилась сознательно тем, что она леди. Миссис Дейл была леди с головы до пят, по уму, по сердцу, по образу мыслей, по воспитанию и по натуре – и даже по рождению, – несмотря на деда, которого я упомянул – meo periculo[1]. И сквайр, хотя не питал к невестке особой любви, признавал это и во всех смыслах обходился с нею как с равной.

Однако нынешние жизненные обстоятельства требовали от нее быть либо очень гордой, либо раболепной. Миссис Дейл была бедна, и все же ее дочери заняли положение, на какое обычно могут претендовать лишь дочери богачей. Заняли они его как племянницы бездетного оллингтонского сквайра и, на взгляд матери, могли принимать дядюшкину доброту без ущерба для самоуважения – как ее, так и собственного. Она нарушила бы материнский долг, если бы из гордости лишила их тех преимуществ, которые мог дать им дядюшка. Ради них она согласилась жить в Малом доме и пользоваться многими благами, принадлежащими ее деверю, однако для себя она не приняла ничего. Сквайр не одобрил выбор своего младшего брата, Филипа Дейла, и при жизни Филипа явственно показывал, что не смягчится к невестке никогда. Он и не смягчился. Хотя деверь и невестка много лет прожили в тесном соседстве, можно сказать, почти что одной семьей, отношения их оставались прохладными. Между ними не прозвучало ни одного резкого слова. Они очень часто виделись. Сквайр мало-помалу проникся к вдове младшего брата самым глубоким уважением. Вдова мысленно признавала, что сквайр искренне любит ее дочерей. Однако они никогда не беседовали по-дружески. Миссис Дейл ни разу не обмолвилась сквайру о своих денежных делах, а сквайр не делился с нею планами касательно ее дочерей. Так они жили в Оллингтоне раньше и так жили сейчас.

Жизнь эта давалась миссис Дейл нелегко и требовала от нее мучительных усилий. Она считала, что ради счастья девочек должна похоронить себя заживо, поэтому никогда не жаловалась и не показывала в их присутствии, что чем-то недовольна. Они не были бы счастливы, если бы понимали, что мать чем-то для них жертвует. Дочери должны были думать, что она в чепце от солнца собирает зеленый горошек или подолгу читает у камина и проводит часы в одиноких раздумьях исключительно по складу характера. «Маменька не любит ходить в гости». «Думаю, маменьке хорошо только у себя в гостиной». Я не говорю, что девушек учили так говорить, но им внушали мысли, которые вели к таким словам. И поначалу они действительно так думали. Однако сперва одна, а затем и вторая поняли, что это не так и что мать страдает ради них.