Высшее общество (СИ) - Хай Алекс - Страница 21

Я остался со Стерном в переговорной. Брокер усмехнулся.

— Я знал, что вы что-то придумаете, но было приятно посмотреть на это своими глазами. Не каждый день мне приходится наблюдать, как клиент всего за восемь минут прогибает матёрого коллекционера…

Мы вышли из здания банка, и нас окутал тёплый антверпенский вечер. Уже стемнело, зажглись фонари, горели вывески магазинов и кафе, а старый кирпич фасадов отдавал дневное тепло.

По дороге в отель я молча смотрел в окно. Времени до середины августа было меньше, чем могло показаться. Оформление разрешения на вывоз — та ещё бюрократия. Возможно, Денис сможет с этим помочь, но и он не всесилен. Если чиновники из Министерства культуры признают кулон особо ценным предметом, могут и вовсе запретить вывоз.

Сам по себе кулон был просто артефактом высшего порядка, и вся его ценность заключалась в первую очередь в клейме мастера.

Но тут помочь мне — в интересах самого Дениса…

Самолёт приземлился в Петербурге около десяти утра.

Антверпенское путешествие оставило у меня странное послевкусие. Бельгийский голубой бриллиант застрял в банковской ячейке — вроде бы достижение с учётом того, что я не отдал любимую брошь матери. Но домой я возвращался не с трофеями, а с тяжёлым сердцем: за два месяца обменять кулон у Кранца, не нарушив ни одного из двух множества бюрократических протоколов — и так, чтобы об этом не прознала Лена.

Антверпен провожал меня тёплым ветром, а вот Петербург встречал совсем иначе.

Над городом висело низкое серое небо. По стёклам били мелкие капли — не настоящий дождь, а моросящее напоминание о том, что лето здесь иногда — просто календарный период. На асфальте блестели лужи. Встречающие у выхода зябко поднимали воротники.

Штиль молча принял у меня сумку, выгрузил наши чемоданы в багажник машины и сел за руль. Я устроился рядом.

— Домой? — лаконично спросил Штиль.

— Домой, — кивнул я.

По дороге мы долго не разговаривали. Я смотрел на знакомые серые пейзажи, низкие тучи, плоский горизонт. После антверпенских фронтонов и бельгийского кирпича казалось, что я вернулся не в другой город, а в другую эпоху. Петербург ничего никому не доказывал, не пытался понравиться.

Дома нас встретила Марья Ивановна — в кухонном переднике, с полотенцем, переброшенным через плечо, и с обычным выражением суетливого беспокойства на лице.

— Александр Васильевич, голубчик, наконец-то! А я как раз пирог в печь поставила. С капустой, как вы любите. Щи уже настоялись, а вчера щука была свежая, я заливное сделала. Извольте откушать, у вас вид — будто вас три дня голодом морили! Совсем эти бельгийцы стыд потеряли!

— Меня кормили, — улыбнулся я. — За что и страдаю. Спасибо, Марья Ивановна, но я через час обедать буду с Денисом. Если щи останутся к вечеру — буду благодарен.

— Уж постараюсь, чтоб остались, — пообещала домоправительница и скрылась на кухне.

Отец был в мастерской — судя по всему, доводил до ума очередной браслет для Военного министерства. Лена в кабинете говорила по видеосвязи с Овчинниковым — до меня доносился её ровный деловой тон, и я не стал её отвлекать. Лидия Павловна в студии правила галактики «Сингулярности» — я заглянул на минуту, увидел её склонённую над планшетом фигуру и стопку акварельных набросков на столе. Она махнула рукой, не отрываясь от экрана:

— Сашенька, давай вечером. Я тут спираль никак не могу свести…

— Хорошо, мама.

О чёрных бриллиантах я коротко отчитался — камни есть, остался только крупный для «чёрной дыры». И — никаких деталей о встрече с Кранцем, пока что. Занятость семьи сегодня была очень кстати. Лишние расспросы — лишние объяснения, а у меня их пока не было.

Я поднялся к себе, разобрал сумку, переоделся и проверил почту.

Сообщение от Дениса: «Давай пообедаем сегодня! Где тебе удобно?»

Письмо от Бенциона Лившица: он обзвонил коллег. По крупному цветному камня пока тишина, но нашлись две зацепки — одна в Тель-Авиве, одна в Дубайском эмирате. Обе сомнительные, но пока пусть повисят. Мало ли что.

Нужно было встретиться с Денисом. Чем быстрее мы запустим процесс оформления бумаг, тем лучше.

Я набрал Ушакову сообщение: «„Подворье“, у Исаакия, в час. Идёт?»

Ответ пришёл через полминуты: «Отлично! Забронируй стол».

Я надел светлый костюм, прихватил из сейфа папку с документами по описи Тибо. Кулон сегодня брать не стал — без бумаг лишний раз вытаскивать его из сейфа смысла не было.

До ресторана я решил пройтись пешком, к неудовольствию Штиля. Будь его воля, он бы меня вообще запирал в бункере. Но я любил ходить, это ещё со стародавних времён прочищало мне голову.

Большая Морская, через перекрёсток, на Малую Морскую… До «Подворья» — двадцать минут спокойным шагом. Штиль шёл сзади на полшага сбоку, как обычно. Моросящий дождь закончился, на тротуарах блестели лужи, и в одной из них я увидел отражение купола Исаакия. Красота да и только…

У дверей ресторана швейцар в длинном тёмно-зелёном кафтане поклонился мне в пояс.

— Прошу, сударь…

«Подворье» был рестораном традиционной русской кухни, без модернистских заигрываний. Тёмное дерево с резьбой, скатерти из домотканого полотна, серебряные приборы с гравировкой. На стенах висели гравюры старого Петербурга в простых деревянных рамках: Гостиный двор, Петербургская сторона, биржа на Стрелке. У окна на отдельном столике стоял настоящий медный самовар — не электрический, а старинный, дровяной, и над ним поднимался едва заметный дымок.

Окна заведения выходили на боковой фасад Исаакиевского собора — внушительный сосед для обедающих.

Денис уже сидел за круглым столом в дальнем углу у окна. Сегодня он был одет не по форме. В светлом летнем костюме, без галстука, чуть осунувшийся — видимо, ночь у него выдалась беспокойная. Товарищ поднялся мне навстречу, мы пожали руки, а потом, через мгновение, обнялись по-братски.

— Ну, рассказывай, — сразу сказал он, ещё не отпустив моего локтя.

— Ну уж нет, сначала закажем. Я с самолёта, а сам знаешь, как там кормят…

Денис рассмеялся и сел на место.

К нам подошёл официант в косоворотке с вышивкой по вороту. Я заказал нестареющую классику: расстегаи, борщ, телячьи биточки по-русски и графин клюквенного морса. Денис выбрал щи с белыми грибами, курник и заливное из судака. Графин водки и разносолы он добавил уже в конце, со словами:

— Мне сегодня нужно.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Нет, я понимаю, что такой стол наводит на мысль раздавить пару мух, но на тебя это не похоже, Денис.

Ушаков покачал головой.

— Расскажу, но позже. Давай сначала ты, про Антверпен.

Пока несли закуски, я поведал о том, какой камушек мне приглянулся.

— Голубой бриллиант, два с четвертью карата. Цвет — fancy intense blue, что в переводе с международного на нормальный человеческий — надо брать. Огранка — грушевидная. Бельгийская работа, идеальная симметрия. Магически активный настолько, что вашим с Леной внукам в наследство останется.

Денис тихо присвистнул.

— Серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Для Лены он будет идеален.

— Цена? Всё те же пятьдесят тысяч долларов?

Я печально усмехнулся.

— Барон теперь не хочет денег. Он хочет одну из работ моего прапрадеда.

Денис замер с вилкой, на которую был наколот груздь.

— Какую?

Я рассказал про «Морозный папоротник» и почему это было невозможно. И о том. Что предложил альтернативу — кулон из тайника в Левашово.

Денис сосредоточенно слушал. Потом понимающе кивнул:

— Бумаги. Тебе нужны документы на вывоз, так?

— Ага, — кивнул я. — Кулон — официально зарегистрированный артефакт, работа Петра Карла Фаберже. Чтобы вывезти его из страны под сделку — мне нужно разрешение. И вот тут главная сложность.

Денис уже и сам всё понял.

— Министерство культуры.

— Именно.

Я не удержался от лёгкой улыбки.