Тайна кровавой ночи - Сухов Евгений Евгеньевич - Страница 4

Пристав второго участка шестой полицейской части Федор Феофилактович Городецкий встретил судебного следователя по особо важным делам Ивана Воловцова довольно прохладно. Ну а чего хорошего следует ожидать от сего московского коллежского советника с его предписанием и полномочными бумагами от самого генерал-прокурора? Разве только наставлений в высокомерном начальническом тоне да сования своего носа туда, куда совать и не следует (бумаги, что имелись у судебного следователя по особо важным делам на руках, давали ему на такое дело безграничное право).

Командированный судебный чиновник был процессуально независим, то есть не входил в подчинение никаким местным властям, включая губернатора, полицеймейстера (этот, напротив, был обязан содействовать судебному следователю в его делах) и прочих отцов города и губернии. Коллежский советник Воловцов, как и некоторые иные судебные следователи по особо важным делам, имел право возбуждать уголовные дела, производить дознание в любых его формах и даже избирать меру пресечения обвиняемым и изменять ее, ежели он посчитает это нужным. Однако приехавший в участок судебный следователь по особо важным делам был учтив и корректен, не имел склонности к высокомерию и умел быть простым в обращении, и Федор Феофилактович не то чтобы проникся к московскому гостю невероятной симпатией, но скверное предубеждение против него как-то сразу рассеялось в течение первых минут общения. А потому на его вопросы старался отвечать полно и обстоятельно, и вскоре у Воловцова о произошедших убийствах сложилось более или менее полноценное мнение.

– Вам бы еще с судебным следователем Глушко побеседовать. Он вам поболе моего скажет, – посоветовал Ивану Федоровичу на прощание участковый пристав Городецкий. И, получив в ответ уважительное «благодарю», удалился в свой кабинет, вполне довольный встречей с московским судебным следователем по особо важным делам. «Бывают же такие», – хмыкнул себе под нос Федор Феофилактович, открывая дверь в свой кабинет.

Выходило, что и среди коллежских советников попадаются вполне приятные в обращении человеки, не задирающие нос перед чиновниками низшего ранга.

Улица Московская является центральной в Адмиралтейской слободе и, начавшись от Адмиралтейского железнодорожного моста, идет прямиком к пароходным пристаням Дальнего Устья. От Московской до улицы Воскресенской, где в одном здании находились и Окружной суд и Судебная палата с двумя ее департаментами: гражданских и уголовных дел; ежели пешком топать – каблуки можно стереть. А иными словами – далековато. Посему Иван Федорович, любящий пройтись пешочком (но, право, не до такой же степени!), нанял извозчика и велел ему ехать к зданию Окружного суда, что в самом центре города. Доехав и расплатившись с возницей, вошел в здание и спросил дежурного, как ему найти господина судебного следователя Глушко. Получив ответ, прошел длинным коридором до нужного кабинета и, для приличия стукнув в дверь пару раз костяшками пальцев, открыл ее и вошел в помещение.

Кабинет судебного следователя Глушко, несмотря на электрический свет, был сумрачным. Форточка была широко распахнута, и с улицы тянуло сыростью, стол освещался неровным пятном, выхватывая из темноты края бумаг и блеск сургучных печатей. На зеленом сукне, покрывающем стол, лежало судебное дело – толстая папка, прошнурованная, с аккуратно выведенным номером на корешке. Шнур был стянут туго, концы его залиты красным сургучом, на каждом – четкий оттиск канцелярской печати. Рядом с делом – опись, сложенная вдвое.

– Можно… Разрешите представиться, судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов, – отрекомендовался московский гость.

– Просто судебный следователь Валентин Валерьевич Глушко, – сделав акцент на первом слове, представился хозяин кабинета, улыбнувшись. – Чем могу быть вам полезен?

– Вот, взгляните, пожалуйста, – протянул Глушко предписание генерал-прокурора Иван Федорович.

Валентин Валерьевич взял бумагу, внимательно прочитал ее и вернул Воловцову:

– Ах да… Мне уже сказали, чтобы я передал дело судебному следователю из Москвы… Стало быть, дело об убиении двух девочек и пропаже годовалого ребенка на Жуковке будете теперь вы вести, – без всякой вопросительной интонации промолвил судебный следователь Глушко.

– Стало быть, именно я, – ответил Иван Федорович и притворно вздохнул, будто ноша сия была для него дюже тяжела и согласился он ее нести лишь из уважения к вышестоящему начальству. – Понимаю ваши чувства, но это не моя инициатива, а распоряжение вышестоящего начальства.

Судебный следователь Глушко подошел к столу и подвинул папку с судебным делом вперед.

– Догадываюсь… Вот здесь все, что нами наработано на данный момент, – произнес он. – Все материалы приобщены к делу. Вещественные доказательства оформлены по отдельной описи.

– Вижу, что дело уже прошнуровано, – заметил Воловцов, – и оно приличной толщины.

– Мы тут тоже, как говорится, не лаптем щи хлебаем. Порядок знаем и кое-что умеем… Прошнуровано и пронумеровано, – сухо ответил Валентин Валерьевич. – Сто семьдесят шесть листов. Если вам это интересно… Печати все целы.

– Показания последнего свидетеля приобщены? – вежливо поинтересовался Воловцов, кожей ощущая, что оба они слеплены из одного теста, вот только вряд ли им удастся сработаться даже при обоюдном желании.

– Три дня назад был допрошен последний и очень важный свидетель – учитель арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы Тимофей Игнатьевич Боборыкин. В донесении все указано, – в голосе прозвучало едва уловимое раздражение.

Иван Федорович потянул папку к себе, затем проверил сургуч, провел пальцем по шнуру, словно убеждаясь в его прочности, и ответил:

– Благодарю вас, производство принимаю. А на словах ничего не желаете добавить? Мало ли… Ведь бывают детали, которые не всегда целесообразно указывать в деле.

– Более ничего, – посмотрел поверх головы Воловцова Валентин Валерьевич. – Все там, в папке… Подробнейшим образом!

– Хорошо.

Иван Воловцов взял перо и расписался внизу описи, приняв дело. Судебный следователь Глушко поставил подпись рядом – коротко, резко, будто подводил черту под состоявшимся разговором.

Папка перешла на противоположную сторону стола. С этого мгновения делом занимался московский судебный следователь. Иван Федорович кивнул на прощание, уложил судебное дело о двух убийствах и одном похищении в кожаный портфель и без промедления покинул кабинет Глушко.

Вернувшись к себе в нумер, – а Иван Федорович по-прежнему квартировал на втором этаже «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина», находившегося на Большой Проломной улице, или, как по старинке называли горожане сию гостиницу «подворьем» или «нумерами», Воловцов дважды прочитал всю папку с делом. Потом, подперев голову ладонью, крепко призадумался.

Итак, дом на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе города. Деревянный, из толстых брусьев, одноэтажный, отнюдь не старый, не хуже, а возможно, даже получше многих других. Ранее дом принадлежал приват-доценту Казанского императорского университета Адаму Эмилюку, подававшему большие надежды исследователю электрических явлений и земного магнетизма, однако скоропостижно скончавшемуся при невыясненных обстоятельствах несколько лет назад. После его «безвременной кончины», как писали городские газеты, во владение домом вступили его наследники – четверо племянников, которые сдали его внаем двум семьям. Дом Эмилюка – это четыре комнаты, общая кухня в доме и общий, сколоченный из досок, туалет на улице.

На момент совершения преступления в доме проживали две молодые семьи: Корякины и Шимановы. Из семейной пары Корякиных осталась только Авдотья Никифоровна Корякина, тридцати четырех лет, работница полотняной фабрики Гольдмана. Авдотья лишилась мужа три года назад: попутал леший горемычного супруга пойти на рыбалку перед самым вскрытием Волги, вот и провалился он под лед. Даже вскрикнуть не успел, только руками взмахнул, разом утоп! Случайными свидетелями произошедшей трагедии стали два рыбака, так же как и Корякин решившие (то ли чтобы испытать свою немилосердную судьбу, то ли из-за несусветной глупости, то ли из ребячьего баловства) порыбачить в опасное для этого время года и в коварном месте. Авось пронесет! Их вот пронесло. А Корякину не повезло.