Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 2

Он провел Ловца и комиссара Липшица к землянке, которая стояла чуть поодаль от остальных — побольше, покрепче, с крышей, укрепленной бревнами в два наката. Возле входа дежурили в карауле двое автоматчиков. Лица их выглядели устало, но глаза цепко осматривали каждого входящего. На них тоже уставились с подозрением.

— Командир у себя? — спросил Кравченко после того, как назвал пароль.

— Там, — кивнул один из автоматчиков.

Второй, внимательно разглядывая Ловца, Липшица и овчарку, поинтересовался:

— А это кто такие с вами, товарищ капитан?

Кравченко ответил:

— Свои. Из-за линии фронта. Сейчас от Жабо идут.

Автоматчик помедлил, потом проговорил:

— С собакой в штаб нельзя.

Ловец велел Рексу сторожить снаружи вместе с автоматчиками. После чего они посторонились, пропуская гостей внутрь.

Изнутри землянка казалась даже просторнее, чем снаружи. Вдоль стен — нары, сделанные из досок, застеленные плащ-палатками. В углу — самодельная печка-буржуйка из бочки, раскаленная докрасна. На столе, сделанном из снарядных ящиков, — карты местности, какие-то бумаги и керосиновая лампа с закопченным стеклом.

Людей в землянке было четверо. Полковник Казанкин сидел у стола, подперев голову рукой. Он выглядел старше своих лет — седина на висках, залысины, глубокие морщины, мешки под глазами от бессонницы. Но спокойный внимательный взгляд выдавал в нем человека, который привык принимать решения и отвечать за них.

Рядом с ним стоял невысокий плотный мужчина в такой же белой маскировочной куртке, но с комиссарскими петлицами. Комиссар Оленин — Липшиц сразу узнал его, видел до этого на совещании политсостава. Человек опытный, но себе на уме.

В углу возле рации возился радист: молодой парень с бледным лицом и покрасневшими от недосыпания глазами. Он крутил ручки настройки, но в ответ слышал в наушниках только шипение помех.

Еще один человек уставился на вошедших недобро. Майор с пограничными петлицами, как у самого Ловца и у Жабо. Сухощавый, с цепкими, немигающими глазами, он стоял у стены, скрестив руки на груди, и рассматривал гостей так, будто видел перед собой врагов.

— Значит, вы из-за фронта? — спросил Казанкин, поднимаясь навстречу.

— Да, с той стороны. Майор НКВД Николай Епифанов, — представился Ловец. — Командир диверсионного отряда особого отдела Западного фронта. Прибыл для координации действий.

Александр Федорович Казанкин протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Ждали вас, — сказал он. — Думали, дождемся ли? К нам пройти непросто. Немцы повсюду.

— Мы прошли, — улыбнулся Ловец. — Рад встрече, товарищ полковник. Со мной батальонный комиссар Липшиц, мой замполит.

Казанкин тоже улыбнулся, представил своих:

— Знакомьтесь и с моим комиссаром. Товарищ Оленин, Василий Максимович, член военного совета корпуса.

— Очень приятно, — Оленин кивнул, но руки не протянул.

— Я вас помню, вместе были на совещании в Москве, — сказал Липшиц.

— А я вас что-то не запомнил, — проговорил Оленин, рассматривая Липшица и Ловца с вежливым, но настороженным любопытством.

Радист, сидящий в углу, даже не поднял головы — он был занят своим безнадежным делом, пытаясь настроить неисправную рацию. А майор с пограничными петлицами продолжал сверлить Ловца взглядом.

— А это, — Казанкин повернулся к неприятному майору, — начальник особого отдела корпуса майор НКВД Салов. Илья Андреевич.

Салов шагнул вперед. В его глазах не было ни приветствия, ни радушия. Только холодная профессиональная оценка.

— Епифанов, — сказал он, словно пробуя фамилию на вкус. — Тот самый, который генерала Ефремова из окружения вывел?

— Тот самый, — ответил Ловец, выдерживая неприятный взгляд.

— А мы, знаете ли, наслышаны о ваших подвигах. Майор Жабо о вас рассказывал мне при личной встрече, — Салов многозначительно помолчал, словно бы Жабо мог сказать про Ловца нечто нехорошее. Потом добавил:

— Только в последнее время у нас тут всякое бывало. Провокации, диверсанты, переодетые в нашу форму. Так что вы уж простите, но мы вас проверим. Предъявите документы. И вы тоже, товарищ комиссар.

— Проверяйте, — спокойно ответил Ловец, вытаскивая свое предписание с подписями и печатями Угрюмова из сумки-планшета. — Документы в порядке. Мы — свои.

Салов хмыкнул, но взял бумаги и начал внимательно рассматривать при свете керосиновой лампы. Как только Салов их вернул, не найдя, к чему бы прицепиться, Казанкин предложил им сесть.

— Рассказывайте, — сказал он. — Что там, на Большой земле? Жуков, говорят, новый план готовит? Какая-то новая операция?

Ловец развернул секретную карту, которую принес с собой. На ней были нанесены свежие пометки: красные стрелы ударов, синие — немецкой обороны, черные линии — оборонительные рубежи.

— План такой, — начал он, водя пальцем по карте. — 50-я армия Болдина отвлекает немцев на Варшавском шоссе. 10-я армия Попова наступает южнее, на Милятинский завод. 5-я армия Говорова бьет с северо-востока. А 43-я армия Голубева расширяет коридор, по которому вывели 33-ю.

— Голубев? — комиссар Оленин усмехнулся. — Тот толстяк в полтора центнера, который всегда переезжает вместе с коровами и свиньями? Слышали мы о нем. Все слышали.

— Он теперь у Жукова на контроле, — ответил Ловец. — Коридор прорыва расширил, немцев потеснил. Теперь из кожи вон лезет, чтобы доказать свою преданность. Даже свой штаб вперед перенес. Вместе со всей живностью.

— Надолго ли его усердия хватит? — спросил Оленин.

— На него не надеюсь, — сказал Казанкин. — Но, поживем и увидим, как говорят.

Полковник склонился над картой и поинтересовался:

— А наша задача? Мы здесь, в немецком тылу. Прорваться к варшавскому шоссе не смогли. Перешли к обороне. Немцы напирают со всех сторон. Что вы можете нам предложить?

— Координацию, — ответил Ловец. — Ваши десантники, партизанский полк Жабо, кавкорпус Белова, мой отряд — мы все должны действовать, как единый кулак. Снова ударить на немцев с тыла, когда наши пойдут с фронта. Только не там, где вы пробовали прорваться, а в направлении Милятинского завода. А еще необходимо затруднить немцам переброску резервов. Перерезать коммуникации, взорвать мосты, захватить переправы.

— План интересный, — Казанкин покачал головой. — Только вот выполнять его тяжело. Со снабжением очень плохо. Связи с Большой землей у нас нет уже неделю.

— Батареи сели? — спросил Ловец.

— Не только, — ответил радист, отрываясь от рации. — Они, товарищ майор, нас не слышат. Таблицы позывных и частот изменились, а новые нам не довели. А частоты у наших раций фиксированные. Сначала радиосвязь барахлила, но все-таки пробивалась иногда, а потом — бац! — и вообще пропала. Потому что на другие частоты перевели. А нас не предупредили. Батареи тоже сели, конечно. Мощности не хватает. Вот и нету связи.

Ловец спросил у Казанкина:

— А рации у вас запасные есть?

— Нет. Наш узел связи немцы разбомбили, — командир корпуса вздохнул тяжело, провел ладонью по лицу. — Вот и сидим, будто мы в глухой зоне. Хоть волком вой!

Тут в разговор вмешался Салов.

— Товарищ полковник, — сказал он, — я должен прояснить ситуацию для наших гостей, если вы не против.

Казанкин кивнул.

— Вам, товарищ майор, — Салов повернулся к Ловцу, — надо знать, с чем мы тут столкнулись. Не для того, чтобы вас проверять, а чтобы вы понимали обстановку.

Он подошел к столу, достал из полевой сумки несколько листов бумаги.

— Седьмого марта, — начал он, — перед тем, как немцы пошли в наступление, у нас произошло одно событие. Днем в деревне Преображенское приземлился самолет У-2.

— Наш? — спросил Ловец.

— Наш, — кивнул Салов. — Невооруженный. Пилот предъявил документы, представился делегатом связи из штаба Западного фронта. И привез пакет за подписью самого Жукова.

Казанкин хмуро кивнул, подтверждая.

— В пакете был приказ, — продолжал Салов. — «В связи с тем, что части 33-й армии генерала Ефремова не имеют успеха по захвату города Вязьма, частям 4-го воздушно-десантного корпуса немедленно организовать выход». С указанием маршрутов, точек сбора и сроков выдвижения.