Системный рыбак 8 (СИ) - "Ленивая Панда" - Страница 5

— Из тебя слово клещами тянуть, — бросила Хельга ей в макушку. — А вот твои соплеменники полагаю окажутся куда сговорчивее.

Она смотала хлыст, поднялась и вышла на центр, чтобы её услышали все до крайних причалов.

— Тридцать духовных кристаллов, — отчеканила она. — Тому, кто прямо сейчас скажет, в какую сторону уплыл Винтерскай.

Арад молчал, и пальцы его замерли на жилетной пряжке. Челюсть у Хельмута под кожей ходила желваками. Мужики в толпе опускали глаза, а женщины прижимали к себе детей.

В ресторане повисла тяжёлая тишина, в которой было слышно только поскрипывание настила под ногами чужаков.

— Тридцать кристаллов, — повторила Хельга и обвела взглядом передние ряды.

— Я знаю, — просипел голос откуда-то из задних рядов.

Головы повернулись разом.

— Я знаю, в какую сторону он уплыл.

Толпа расступилась. В перёд, приглаживая мокрую прядь волос, вышел Карлон.

Кинжал вошёл у основания хвоста, там, где чешуя мельчает и суставы становятся податливее. Акватарин прошёл сквозь соединительную ткань без усилия, и я сразу определил границу двух покровов: сверху широкие бронированные щитки, жёсткие, хоть подковы из них куй, а снизу и по бокам тянулась гладкая кожа. Именно она даст мне хрустящую корочку, перед которой не устоит даже самый искушенный гурман.

Щитки я срезал по шву и отправил в кольцо. Думаю кузнецы или мастеровые будут в восторге.

Нож пошёл вплотную к позвонкам. Левую руку я положил плашмя на мясо, чувствуя, где лезвие проходит у самой кости, и вёл его не торопясь, давая весу клинка работать за меня. Первый пласт отделился чисто, с тонким слоем кожи. Со второй стороны повторил то же движение. Вырезал несколько позвонков для бульона, отрезал приличный кусок крокодильего жира, после чего в один мощный прыжок вернулся на плот. И через пару мгновений два длинных куска белого филе легли на разделочный стол.

Стал делать поперечные разрезы. Мерный стук кинжала по доске, и медальоны один за другим выстраивались ровной шеренгой, каждый толщиной в четыре пальца. Хорошо. Прополоскал медальоны в речной воде, смывая кровь и сукровицу. Вернул на стол под чистую ткань.

С розового панциря впереди долетел образ: гора мяса, над которой парит нимб. Рид добавил картинку поменьше, но не менее голодающую.

— Терпение, обжоры. Терпение.

Алхимический Котёл ожил от касания. Кости ушли на дно, холодная вода покрыла их с запасом, и я разжёг пламя фиолетовой искрой. Первые пузыри показались не скоро, зато серая пена поднялась густой шапкой и снимать её пришлось долго, терпеливо, ложку за ложкой, пока поверхность не засветилась прозрачным золотом.

В перстне нашлись дикий чеснок с прошлой стоянки, кислые клубни и узловатый корень серебристой луны, пахнущий имбирём. Клубни я расплющил обухом кинжала, чеснок раздавил ладонью, корень нарезал тонкими кольцами и отправил всё в бульон.

Теперь осталось немного подождать.

Плот покачивался, Дина впереди мерно загребала лапами, и я привалился плечом к надстройке, наблюдая, как бульон темнеет меняя цвет от мёда к янтарю. Через регулятор котла запустил технику, и духовная энергия потекла из стенок в жидкость, выжимая из костей и обрезков последнее. Усилил пламя, и уровень воды в котле начал стремительно падать. Половина. Треть. Узкая лужица на дне, сто пятьдесят миллилитров тёмного перламутрового концентрата, в котором каждая капля звенела от насыщенности духовной энергией.

Перелил её в небольшой глиняный кувшин и поставил в тень.

Медальоны. Промокнул тканью, прошёлся кончиком кинжала по коже крест-накрест, вырезая ромбовидный узор, неглубоко, чтобы нож ни разу не коснулся мяса. Мясную сторону натёр крупной солью и диким перцем. Кожу оставил голой. Влажная кожа не хрустит, а солёная кожа не хрустит вдвойне.

Пока медальоны обсыхают, самое время заняться соусом. Кислые красные плоды плюс нарезанный корень серебристой луны добавил в котёл, и стал томить на слабом жаре, их мякоть медленно расползлась в ароматное пюре. Продавил его сквозь льняную тряпку, подмешал четверть кувшинчика концентрата и вернул на огонь. Соус загустел и стал тяжело стекать с ложки. Добавил масла. Пара круговых движений и поверхность засияла зеркалом. Щепоть соли, капля кислоты. Готово. Перелил соус в отдельную миску.

Обмыл котёл озёрной водой и вытер его насухо. Поставил обратно на жар, пустой, без ничего. Подождал, глядя, как над дном задрожал воздух и потянулась синеватая дымка. Вот теперь можно готовить.

Крокодилий жир лёг на раскалённое дно и растёкся прозрачной плёнкой мгновенно, без единого плевка. Я посолил кожу медальонов в ладони и уложил первый кусок кожей вниз.

Котёл заговорил.

Это был звук, ради которого стоит жить. Ровное, уверенное шшшш, в котором жир, кожа и жар становятся одним целым.

Я прижал медальон деревянной лопаткой и держал ровно тридцать секунд. Не двигал, не подглядывал. Следом лёг второй, третий, и по палубе поплыл аромат, от которого Рид на панцире поднялся на все четыре лапы.

Раздавленные головки дикого чеснока и пучок тимьяна полетели в жир рядом. Листва зашипела, скрутилась, и воздух над котлом наполнился непревзойдёнными ароматами.

Четыре минуты. Пять. Я стоял над котлом и слушал. Шкворчание было ровным, без перебоев, и без хлопков. Хлопки означают, что кожа горит быстрее, чем мясо прогревается, а этого у меня не будет. Поднял край лопаткой. Кожа ушла золотом в тёмную карамель, ромбы надрезов схватились хрустящей решёткой. Я перевернул все три куска одним движением.

Теперь Аррозе. Горячий ароматный жир зачерпывается ложкой и поливается на мясо сверху, стекает обратно в котёл, снова поднимается ложкой, снова льётся на медальоны. Градов заставлял нас отрабатывать это движение по часу в день, и мои руки до сих пор делали его на автомате. Две минуты, три. Мясо под пальцем стало мягко пружинить.

Кончик кинжала вошёл у кости. Сок побежал светлый, с лёгким розоватым оттенком. Без крови. Мясо внутри оставалось чуть румяным, а не насквозь белым.

Из перстня я достал серебряный поднос с узором по краю, что забрал из обеденного зала Виктора. Медальоны ложились пирамидой, ярус за ярусом, и каждый слой я смазывал соусом. На вершину капнул остаток концентрата, и янтарные струйки разошлись по склонам.

А новая партия уже шкворчала в котле.

Солнце стало медленно садиться за камыши у дальнего берега. И вот, наконец, последний медальон лёг на вершину пирамиды. Тридцать кусков дымились, соус стекал по ярусам, а аромат стоял такой сильный, что, слюнки текли наверное даже у зверей что прятались в камышах.

Я выдохнул, снял ленту Молли со лба и отступил на шаг.

Розовый моторчик впереди сжался. Дина уменьшилась обратно в свой карманный формат, стряхнула воду с панциря и на коротких лапках дотопала до подноса. Рядом бесшумно приземлился Рид в полном размере, и оба уставились на блюдо с одинаковым выражением морд.

Их языки вывалились, а на доски палубы закапала слюна…

— Садитесь. Сейчас раздам.

И в эту секунду медальон дальней связи в нагрудном кармане нагрелся и завибрировал.

Я вытащил его на ладонь. На металле загорелись руны и до меня долетел голос Марен. Сорванный, надтреснутый, сквозь всхлипы.

— Ив… Ив, ты меня слышишь?

— Слышу. Что случилось?

Ответить она не успела. Рид развернулся мордой к северу, уши прижались, а оба его хвоста замерли. Через ментальную связь в голову мне ввинтилась картинка: далёкая точка в сером небе, очень быстро идущая к нам по прямой. Из артефакта доносился всхлипывающий голос Марен. Черный Хлыст значит…

Поднял голову, и точка в сером небе на глазах раскрылась плетёной гондолой под раздувшимся воздушным шаром.

Шар сбросил высоту резким нырком и стукнулся бортом о доски моего плота прямо напротив подноса с медальонами. Дина пискнула и спряталась мне за ногу, а Рид прижал уши и распушил оба хвоста до состояния двух ёршиков для бутылок.