Барин (СИ) - Хай Алекс - Страница 1

Спал я в ту ночь мало, плохо и урывками.

Ерофеич у меня, конечно, мужчина опытный, но в одночасье разместить тридцать душ — это не бык поссал. Постоянно возникали какие-то вопросы, и самым простым способом их решить было рявкнуть. Если с Ерофеичем мужики ещё спорили, то меня побаивались, потому моменты вроде «не дам подушек, пущай на соломе спят» или «я в своей избе одна живу, одна и помру, и нечего тут шастать» с моим вмешательством решались гораздо проще.

Однако на этом проблемы не кончались. Народу было много, а места — мало. Своих-то мужиков уплотнили кого куда, но на тридцать человек лишних в деревне из пятидесяти душ места не нашлось бы, даже если бы каждая изба была дворцом, а не покосившейся хибарой, в которую и хозяева-то влезали с трудом.

К тому времени, как рассвело, я успел трижды обойти деревню, лично заселить четыре семьи в избы, которые считались заброшенными, но ещё стояли на своих венцах, переругаться с Ерофеичем по поводу колодца, выслушать причитания двух баб, одна из которых жаловалась, что ей подселили чужую старуху, а вторая — что старуху подселили не к ней, и под конец, совершенно одуревший от бессонницы, принять единственное решение, которое пришло мне в голову.

Я пустил беженцев в барский дом.

Не то чтобы это далось мне легко. Дом, который я с таким тщанием обживал последние недели, в котором разбирал дедовскую библиотеку и протирал портреты предков, в одночасье превратился в общежитие для баб с детьми. Но деваться было некуда: гостевые комнаты первого этажа стояли пустые, комнаты для прислуги — тоже, а люди сидели во дворе, кутаясь в тряпьё, и лишь от меня зависело, будут они сегодня спать под крышей или под телегой.

Ерофеич, узнав о моём решении, крякнул, пожевал бороду и выдал:

— Дык это… барин… а как же оно… дом-то барский всё ж…

— Ерофеич, — сказал я. — У нас тридцать человек на улице. Дети, бабы… Мертвяки шастают, как тараканы по трактиру… Ты что, предлагаешь их на улице оставить? Дом большой, я один. Арифметика простая.

— Дык оно, конечно… — Ерофеич вздохнул, почесал затылок и, видимо, не найдя больше возражений, засеменил распоряжаться.

Кажется, единственной, кто не утратил присутствия духа во всём происходящем, была Марфа. Она приняла новость о великом переселении с невозмутимостью, достойной гвардейского полковника, молча кивнула, повязала платок потуже и пошла организовывать баб готовить кашу на тридцать ртов. Я мысленно отметил, что в следующей жизни хотел бы обладать хотя бы десятой долей Марфиной практичности.

Хотя в этой тоже не помешало бы…

Спал я в итоге мало, погано, постоянно просыпаясь то от утопцев во сне, то от шума в доме, и окончательно проснулся от грохота где-то внизу, от которого, казалось, даже кровать подпрыгнула.

Да что они там, шкаф, что ли, уронили, ну в самом-то деле!

Следом раздался такой оглушительный детский рёв, что на секунду мне почудилось — мертвяки проломили частокол и хлынули в деревню. Потом рёв перешёл в захлёбывающийся плач, и чей-то женский голос зашипел торопливо и сердито: «Тише ты, ирод, тише! Барина разбудишь!»

Поздно.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок и пытаясь сообразить, который час и как так вышло, что ещё несколько недель назад главной моей заботой было что надеть на очередной приём, а теперь я отвечаю за восемьдесят человек, к деревне предположительно движется орда в полтысячи мертвяков, и в моём собственном доме чужие дети роняют мебель. Жизнь, определённо, имела склонность к иронии. В Петербурге бы оценили.

За окном было серо и пасмурно. Судя по свету, часов восемь. Выходило, что я проспал часа четыре, и это, пожалуй, было очень даже неплохо для последних суток.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул сапоги и сюртук и спустился.

В сенях стоял тот особенный дух, какой появляется в помещении, где ночевало много людей. Запах Марфиной каши перебивал его лишь отчасти. Из гостевой доносились голоса, приглушённые, осторожные — бабы разговаривали шёпотом, стараясь не шуметь.

Едва я вышел в коридор первого этажа, мимо меня пронеслись двое мальчишек лет шести, босые, в рубашонках до колен, и исчезли за углом с топотом, от которого задрожал подсвечник на стене. За ними с выражением вселенской усталости на лице шла женщина — худая, с запавшими глазами и платком, повязанным до самых бровей.

— Доброго здоровьица, барин, — она остановилась, прижала руки к груди и поклонилась так низко, что я испугался, не упадёт ли. — Простите Христа ради, за деток-то… Говорю им — не бегайте, а они…

— Да ладно, ничего, — сказал я и понял, что это почти правда. — Дети есть дети. Скажи, как устроились, всего ли вам хватает?

— Ох, барин, вовек доброты вашей не забыть! — женщина аж вскинулась. — Да всего нам хватит, а чего вдруг нет — то мы сами решим! Благодарность вам наша сердечная. Ежели б не вы, точно на улице ночевали бы…

Я движением руки остановил этот поток благодарностей, который, не прерви я его, мог бы длиться бесконечно.

— Полно вам. Скажи-ка вот что лучше: мужик с вами пришёл, вчера ночью. Невысокий, круглолицый, в шляпе такой смешной. Это он вас привёл, так? За старшего у вас, правильно понимаю?

Лицо женщины просветлело.

— Батюшки, так это Петри! Егерь барина нашего, царствие небесное. Он нас и вывел через болота, дай бог ему здоровья, если б не он — и нас бы пожрали, как остальных… — она торопливо перекрестилась, и глаза её блеснули.

— Петри, стало быть, — повторил я. — Где найти его?

— Так знамо где — с утра вашим мужикам помогает, я его из окна видала. Там, за церквушкой-то, избы ладят.

Я кивнул, поблагодарил и двинулся к выходу. Вслед мне продолжало нестись тихое, но искреннее бормотание:

— Храни вас Бог, барин. Спасибо, что приютили…

Я на ходу кивнул, не оборачиваясь, и вышел на крыльцо.

Утро выдалось хмурое, с низким серым небом, обещавшим к полудню либо дождь, либо ещё большую серость. Малое Днище, впрочем, не обращало на погоду ни малейшего внимания.

Деревне было не до погоды. Она гудела, как потревоженный улей. Такого количества народу на улице я не видел с самого приезда — да и тогда, признаться, зрелище было другим. Тогда мужики стояли и глядели на нового барина с тоскливым недоумением. Сейчас — работали.

Стук топоров разносился от самого частокола до барского холма. У заброшенных изб на дальнем конце улицы суетились люди, и среди своих, привычных, мелькали чужие — валуйковские, — отличавшиеся разве что одеждой побогаче, да лицами, на которых ещё не улеглось выражение страха.

Степан с двумя мужиками правили покосившуюся крышу одной из изб, которые мы определили, как обветшавшую, но к жилью ещё пригодную. Сруб клали на совесть, а крышу подновить — это дело наживное. Чем сейчас мужики и занимались — без команды барина, что было особенно приятно.

Среди работавших я без труда нашёл того, кого искал.

Петри сбросил куртку и остался в одной вышитой рубахе, засучил рукава до локтей и орудовал вместе с чужими ему мужиками так, будто всю жизнь тут прожил. Невысокий, коренастый, с круглым обветренным лицом и соломенными волосами, выбивавшимися из-под неизменной шляпы, он даже командовал — задорно, азартно, и, что характерно, его слушались!

— Раз-два — навались! — кричал Петри, упираясь плечом в бревно, и трое мужиков рядом наваливались. — Ещё маленько! Пошло, пошло!

Бревно с треском легло на место. Петри утёр лоб тыльной стороной ладони и что-то весело сказал стоявшему рядом мужику — тот ухмыльнулся.

Я постоял, наблюдая, как он командовал моими мужиками, и подошёл ближе.

Петри обернулся, заметил меня, стянул шляпу и коротко поклонился.

— Доброго утречка, ваше благородие. А мы тут вашим мужикам взялись пособить. Всё одно сидеть без дела совесть не позволяет, а руки-то есть, слава богу. Пока хоть чем-то…