You - Силлиман Рон - Страница 7

Читатель: в поисках утраченного навыка. Чудище с глазом, выглядывающим в зевающий рот (и с телом космической ракеты). Плюшевый лесной кот примостился над зияющим лазом в грот, напротив миниатюрной сувенирной лавки.

Ничто так не гниёт, как старые пригороды: торговые центры заброшены, в медпункте орудует татуировщик, дом с задёрнутыми тёмными грязными шторами, на рекламном щите снаружи выведена большущая лапа: «Гадаю по руке». По телевизору лягушки-киборги про-квакивают название дешёвой марки пива.

Густо-красная вспышка, мерцающая на горизонте, превращается, вырастая над ним, в старое жёлтое солнце. Перед нами огромной широкой чашей простиралась долина Амадор. Твой некролог распространяется по электронной почте, в теме письма — «Разговор по-мужски».

Стайн — Крюку: когда увидишь это, вспомни о Боцмане. Страничке — корешок: стекай мне краской за обрез. Смотри-ка крутанись: лежать, ворочаясь с тревог, не то же самое, что спать. В Ливерморе под спудом пригородной культуры обширных газонов Радиационной лаборатории и инженеров Сандии, в укромном уголке долины жив ещё городок скотоводов, кучка тёмных баров на Главной улице, где Гарри Дин Стэнтон проходит за интеллектуала.

Лонгетки «Орто-Гласса», как гипс, тверды, заразы. Спи как знаешь, когда придётся. Холодильник рычит и трясётся, накачавшись своим жаропонижающим.

Мячик с изображением мультяшного пса (верхняя губа пятнистой буквой W). Взамен старых новые термины. Охренение, или обострение, или как угодно назовите. Бронхиолита.

Язык SMS. Расслабьте глаза, и когда они окончательно расфокусируются, в отдалении муравьиным роем проявятся слова — сначала выстроившись в ряд, затем замельтешат, перешагнут поля, затем края страницы, комнаты, кишащей ползучим роем литер. Крокодилиха надевает пальто и идёт на работу.

Суд над О. Джеем Симпсоном на бесконечном повторе в качестве утренних мультиков по субботам. В кафешке гомон иногородних туристов, всей толпой демонстрирующих свою крутизну. Когда на перекрёстке выходит из строя красный свет, автомобилисты учатся заново заключать общественный договор.

Постижение наук по методу ковбойского йодля. Книжка с пуговками. Всё неспособное превзойти удел личного состава вскорости попадёт под ранжир.

Земля тысячи капелек. Мужчина, уснувший в ревущей душевой. Нарисованная на запотевшем зеркале рожица течёт и тает.

Проект гегемонии. Параграфы конкретного. Вставка, рассматриваемая как устав. В пример чему можно привести Р. Крама, человека в платье с зелёными подмышками и с глиттером в бороде, о котором ты пишешь: «Вероятно, он счастлив».

Деревья, полускрытые туманом. Отдельно упавшая капля дождя, блестя, пробегает по всему кабелю электросети, перед тем как слететь на дорогу. Рёв от включённого душа, расходящийся по трубам небольшого дома.

Проклятье сна, распределённого неравномерно. Куда эта зима погонит птиц?

Приходит утро: уцелевшее солнце дёргается раной в синеве, под ним ещё держатся какие-то облака. В Грозном несколько дней подряд на дороге валяется мёртвая девочка, совсем ребёнок, — застывшее в её глазах изумленье ожесточается, уже не вопрошая — обличая. Птицы на голых ветках поют.

Не складывая букв в слова, прочитай эту книгу по памяти вслух. Таксономия мира природы, куда вошли бы чудовища, динозавры, рогатый заяц. Рот не зажжён у тыквы: не сезон, — и беззубый оскал ввалился невообразимо.

Строфа-плацебо. Неподвижность аллигатора под зимним солнцем. Тигр меряет шагами предельный край своей резервации. Гранулы люцерны в сахарной трубочке. Невозмутимый як.

Вот Шалтай-Болтай, на лыжах, пробует горки. В вышине борьба, не ложь — а просто оговорки. Шлёп за словом слово по порядку, щёлк, щёлк — и логика в пристёжке. Дракон, воспоминанием об эре динозавров, вплетается в туманы.

Разобрал и пересобрал себе синтаксис. Моя посуду за другими, крошки исследуешь как какой-нибудь археолог. Каждый абзац понимается как рабочая группа. Безудержный собачий лай как показатель времени.

Китайские колокольчики колотятся под шквалом бури — музыка истерическая. Во сне какая-то продавщица берёт и сообщает мне, что ты погибла в автокатастрофе, сама же ждёт не дождётся, когда можно будет закрыть лавочку и поехать домой ужинать. Пытаюсь представить себе отличия зимой. На полу — забыта — пара тапочек в форме поездов с весёлыми мордашками. Назови мелодию.

Стратегия брендинга: частный лейбл. Ум на липучках «Велкро» в мире «Тефлона». Крутой разворот на скоростной полосе.

Виды картофельного салата. Срок хранения отдельно взятого банана. Мы стояли у окна и высматривали в небе радугу, пока внизу старое арройо набухало бурой, взбаламученной рекой, уносившей на запад брёвна, сучья, пальмовые вайи. В углу парковки гаснет, не выключая фар, серый форд таурус.

Пейзаж отредактирован зимой. Старые русла не лгут. Не помню, чтоб в детстве повсюду были одни основные цвета. Мало-помалу постигая языки своего собственного тела. Низ нёс нос наст.

Мощь истощения. Телефонный аппарат, понятый как спортивный снаряд. Назови каждую горошинку. Питьевой фонтанчик, понимаемый как интерактивная скульптура. Небо в, как шкаф, тяжёлых тучах — низкое, серое, дышит.

Примятая по всему арройо трава, почти что вычесанная силой отступивших уже вод, — миллион прутиков, равномерно распределённых по скользючей колее. Как выжила та стая красноплечих трупиалов, как — этот чернокрылый коршун-одиночка?

Взад-вперёд по дому, не включая свет. За глухим рокотом землетрясения следует выброс адреналина — и в ту же секунду мы просыпаемся. Ломаная голова лавирует-лавирует, да не вылавирует. Ну жир да дрань а не ондатр же.

Мысль можно выжать, как фрукт. Разные виды игр с мячом в помещении. Газетёнок разносчик vs деревянный солдатик. Анапестические замены. Мокрица.

Repentium. Лишь изредка срабатывающий будильник. В самый жаркий день года печка взрёвывает так, что поди уйми. Страницы слишком быстро заполняются. От обзора до дозорного — и к надзору. С вершины этого холма я мог бы карты пояснять.

Страницы по левую руку, страницы по правую… Риторика притязаний vs риторика вины. Ни с того ни с сего вдруг дождь. Поезд из картона, поезд из дерева. Слово «мы», что ли, с его неоднозначными границами, в зеркало уставилось?

Путеводитель по небу под грифом сов секрет.

Заря в берёзках без листвы, налитое кровью солнце по дёргивается над горизонтом. В гостинице шведский стол с хренотенью. Две собачонки пританцовывают, обнюхивая друг у друга причиндалы.

Слышно, как в стенах по проводам бежит ток, как по трубам несётся вода, как, вставая в паз, постанывают доски в старом доме.

Карта утра. Зимний свет. Впечатления от транзитного аэропорта взамен впечатлений от самого города. Дорогая зимушка, на дворе четверть шестого утра. Обувь для Микки Мауса.

По клоаку в болотной жиже. Звук дождя вокруг. Строкой (невидимой) связуются буквы в слова. Люди тонут.

Надломленная пополам луна. Что частят часы. Песня одномоторной «Цессны» — нижется в предрассветном небе. Одна пташка, другая, орава их.

Ломкие от заморозков стебельки травы. Пауком облюбованный уголок в ванной комнате. Кленок один, которому не суждено ожить.

На 1973 год Le Cordon Bleu — единственное заведение юго-восточноазиатской кухни в Сан-Франциско, эта кий захудалый буфетец у Польк-стрит по соседству с не менее тесным кинотеатриком «Люмьер», где из «Тернистого пути» Перри Хенцеля (в главной роли Джимми Клифф) американская музыка впервые узнаёт о существовании регги. Из соседней комнаты до меня доносятся стоны ребёнка, которому не спится, — потом звук шагов. Эстес Кефовер, в чёрно-белом кадре, соглашается на своё выдвижение.

Снова старые сны о заказном убийстве. Стоит солнцу перевалить за гряду холмов, как температура на пикнике резко падает и взрослые облачаются в свитера, а затем и куртки, пока компания не начинает таять на глазах, и вот уже в последний раз летит тарелка, и наконец парковка опустела. На заборе из проволочной сетки рядом с арройо безмолвно заседает пятеро стервятников. Снег там, где снега отродясь не шло.