You - Силлиман Рон - Страница 6

Вымирающие виды обретают вторую жизнь на поздравительных открытках. Мальчишка объявляет игрушечную печку космической ракетой. Кому принадлежит геном тропических растений?

У самых верхних веток алфавита, под самым проливным дождём парит махонькая колибри, застыв в полёте так, что крылышки совсем просвечивают.

Кто оставил телефон в духовке?

У кожуры банана обнаруживаются «уголки», а мясо — круглое. Светящийся во тьме аэростатика Лиловый пёс и его голубой нос. Черви в компосте истории.

По тундре несутся воздушные шары. Рука в качестве аппарата, сжимающегося в кулак, наглядно изображает замкнутость структуры (нарратив пальцев). Вибрирует видение вокализма.

Тележка из супермаркета в качестве аппарата, каждый дюйм которой оборудован согласно разработанной этим бездомным системе мешков для мусора (алюминий сюда, стекло туда, пластиковые контейнеры сортируются на полочке по величине), стайка лиц на парковке у «Фостере Фриза», двое мужчин и одна женщина, в небе над ними первое полнолуние года.

Детская тень требует в темноте: «Смени мне подгузник». Имя, которое назвало Либерти Валента. Метла в углу существует в качестве потенции таковой. Стрела вносит правку.

За оставшейся от тучи дымкой съёжившаяся в рассветном небе луна. Эффект пережатого воздушного шарика от толстяка в бадлоне. Кто бы говорил.

Голый ребёнок гоняет цыплят.

Расстройство чтения: слова слагаются в персонажей — и испаряются на глазах. Расписные тарелочки, подвешенные на стене на лапках из проволоки, придают всей сцене подобие семейного счастья. Стол накрывает вереница чувств. Вышитое гладью небо накрывает жёлтое солнце заката.

Предрассветные часы в гостинице в аэропорту, жизнь цвета мальвы или шкурки крота. В актовый зал являюсь я, призванный завести толпу. Директор центра установки фонда Мауо говорит: «У моей ягодки сынок десяти лет». Как называется явившееся блюдо.

Солнце тусклым пятном за бескрайней дымкой облаков, расплывчато, неясно. Во влажном воздухе грубые порывы ветра. Архитектура эта героична и бессмысленна на фоне безлюдного, восточно-техасского пейзажа. Кори дорный местной гостиницы стар и сутул.

Впереди привал.

SNMP вызывает DMTF: RTFM, твою мать! Ну всё, давай, DMI. Реклама телекома: ваш настоящий голос.

Так что эскимосам (инуитам) нужны холодильники, но не для того чтоб держать пищу в холоде, а чтоб регулировать её температуру, предохраняя от замораживания. Двадцать восьмой день подряд идёт дождь. Смесь для начинки рабочего стола. На этой фотографии я вышел совсем крошечной фигуркой вдали — невообразимо смутный силуэт. Промокли до нитки и глядят теперь с обочины, как под проливным дождём на трассе догорает их автомобиль — незадуваемая свечка.

Молодой кленок зимой как есть безлистый, глянешь — не заметишь на фоне секвойного забора. В кустарнике одинёшенька синичка — отбившись от стайки, поёт.

Зажмуришься — дом окунётся в шум дождя. Увешанное кучей пластиковых бутылок из-под лимонада, расписными сковородками, тарелками, дерево образует грубоватый алтарь. В каждой пачке чая по зверьку из фарфора. Увидим, отв. он. Ответил он.

Старую ручку, когда-то казавшуюся изящной, теперь и в руки брать не хочется — будто ширпотреб. Маленький мальчик научается ускоренной перемотке. Служба такси «Хрюк и Бряк». Где такое и сыщешь в истории человечества?

В тумане померцивает солнце, проезжающие в обе стороны по просёлочной дороге машины сводятся к тусклому помаргиванью фар.

Роятся подробности, гул и рокот миллиона чёрточек, каждая бесконечно конкретна, явственна глазу. Искусство времени в тоновых ладах. Рычаги и шестерёнки в отдельно взятой кисти, скрытые плотью, сцепляются, приходят в движение, берутся за ручку, чтобы записать это. О чём я не пишу сейчас: о шоке от того, какой у тебя больной вид.

Ночью табло на одиноком радиоприёмнике со встроенными часами озаряет кухню. В темноте чирикают птички — признак надвигающегося рассвета. Ночью дом этот не дом — скорлупка, остов.

В тумане сад кажется строгим, чётко обрамлённым. Слива стоит без листвы, зато в птицах. Мне виден собственный выдох. Мимо проходят незримые голоса. Береговая сирена вдали притворяется баритоновым саксофоном.

Не торопи горизонт. Мужчина стоит на крыше из шифера, в одной руке у него рулетка. Фоном — бормотанье телевизора, неизменно. Пассажирский самолёт размером с муху движется так, будто вот-вот впилится в солнце.

Задом наперёд, сказал он, взобрался я на эту гору — пересёк океан горя. Само шоссе полыхает, раскалившись от взрыва фуры с бутаном.

Абзац как фигура о четырёх сторонах. В саду ни души, я стою в центре Центра, в ночном небе тускло мигают созвездия. Молодая женщина, рядом ни души, спит в дверях заброшенного порнокинотеатра, даже мешка спального нет. Откуда бор в соборе?

Банан, в котором видится цветок, орех. Кукла, в которой человеческий облик придаётся мультяшному животному (никак не определюсь — собачке ли, мишке, барашку). Аппликация «Морской конёк» на стенке в спальне.

Что достала зубная нить: 34-ю букву алфавита.

На гигантском снимке изображён редис. Пластмассовая баночка из-под мёда «Лучик» теперь служит игрушкой для ванны. Отчего больше всего автомобилю подходят такие метафоры, как конь или кот. Ответ на подразумеваемый вопрос всегда-уже был дан. Эмоция как печь: угар!

Раздвижная тележка на золотых колёсиках, специально разработанная для перемещения гробов. Суд превращает вечность в нарратив. Священный образ, произошедший от орудия пыток: гвоздь сквозь ладонь. Стою смотрю, как тебя увозят с глаз наших долой навек, и вот уже и моросящий дождь тебя видней.

Хотел сказать «долой от наших дней». «Мерно ссущий» — мне теперь это всегда так будет слышаться. Стихотворение как орудие не наслаждения, а страсти. Девочка по соседству, четырёх лет, само очарование, хотя родители у неё люди угрюмые, необщительные и, по собственному признанию, сатанисты, дом за высоким забором в багровый цвет выкрасили, у допотопного их фургона на номерном знаке буквы: «М LA FEY».

Под тяжестью улиток лист клонится к земле, одновременно ими пожираясь. Компост кишит червями. Ровная морось vs густой туман. Чувство совершенной полноты, когда сидишь дома в четырёх стенах.

— Оно ошибочно. Так как, сутура или же сутра? Долгая прогулка до почтового отделения: мой способ расслабиться. Пульсирующий ритм капель, стекающих по новой щели в кровле. Крошечный проблеск голубого неба точно дразнится. Такое буйство зелени в холмах — это что-то противоестественное.

Кости стопы, отвыкшие от гнёта тела за долгие часы ночного сна, хрустят и лопаются с треском, стоит мне встать и сделать первые шаги. Овцы без кормчего толкутся и блеют над кормом в загоне. Вышла клякса, кроваво-красная. Полная луна в рассветном небе.

Старая лампочка шуршит и потрескивает от пробегающего по ней тока. Польстившись на весенние посулы, расцветшая было слива угодила в жернова заморозков. Каких-нибудь полчаса даётся человеку на то, чтобы собрать по своей клети личные вещи и освободить помещения, находящиеся в собственности компании. Собственно, исходят-то, в конечном счёте, из того, что в жизни каждого должен быть свой смысл. Не говори гоп.

Вот лопнет лампочка — заходят тени ходуном. Первый двигатель в квартале прогревается задолго до рассвета. Маленький ребятёнок спит развалясь в большой постели. Утренняя газета шмякается на крыльцо. Вдалеке сирена: сперва одна, потом две их, потом целый хор.

За ними, ещё дальше, протяжный низкий гудок поезда отчётливо озвучивает скорость. Работающий в углу телевизор с выключенным звуком служит лавовым светильником. Ворона кашляет на сливе.