Речной Князь. Книга 3 (СИ) - "Afael" - Страница 6

Я упёрся рукой в мокрые доски и поднялся. Голова поехала, мир качнулся, но я стиснул зубы и переждал.

— Парус поднимайте, — выдавил я.

Бурилом глянул на меня.

— Тебе бы лежать.

— Поднимайте. Ветер попутный. На вёслах мы до утра чапать будем, а на парусе через полчаса будем за излучиной, и хрен нас кто догонит.

Атаман задрал голову, оценивая ветер. Ивовые ветки на берегу клонились вниз по течению — ветер дул ровно в спину, от Городца, будто сам пожар гнал нас прочь.

— Волк, парус! — рявкнул Бурилом.

Волк и Бес вдвоём рванули фал. Мокрое полотно поползло вверх по мачте, расправилось, хлопнуло раз, другой — и поймало ветер. Парус выгнулся тугим пузом и «Плясун» дёрнулся, как лошадь, которой дали шпору. Вода зашипела под днищем, и лодка пошла, набирая ход с каждым ударом сердца.

Я подполз к потеси и навалился на неё. Дерево руля было мокрым и холодным, но знакомым, родным, как рукоять ножа, с которым не расстаёшься.

— Рыжий, — позвал я, обернувшись к другу и подмигнул ему. — Правый подбери, парус полощет.

— Угу, — Рыжий несмело улыбнулся, потом поднялся, шатаясь, добрёл до шкота и подтянул. Парус натянулся, перестал хлопать, и «Плясун» прибавил ещё, разрезая чёрную воду.

Ветер с реки выдувал остатки тепла. Нас всех колотило. Зубы выбивали барабанную дробь. Волк молча полез под кормовую банку, пошарил там и вытащил пузатую кожаную флягу. Зубами выдернул деревянную пробку, сделал два жадных глотка, от которых у него на глазах выступили слёзы, и сунул флягу мне.

— Пей. Иначе к утру хворобу какую схватишь, а нам Кормчий живым нужен.

Я приложился к горлышку. Внутрь полилась лютая брага. Она обожгла израненное горло, прокатилась по пищеводу и взорвалась в желудке раскалённым шаром. Я закашлялся, передавая флягу Рыжему. Пойло пошло по кругу. Даже Гнус хлебнул так, что зажмурился, и краска начала медленно возвращаться на его серые щёки. А потом Атаман убрал тряпку с его плеча и плеснул на рану. Гнус выматерился и зашипел.

И тут Бес не выдержал.

Бывший каторжник вскочил на среднюю банку, балансируя на качающейся палубе, приложил ладони рупором ко рту и заорал во всю глотку, перекрывая рёв пламени, глядя на мечущуюся по причалу стражу:

— ВЫКУСИТЕ, СУЧЬИ ПОТРОХА!!! ЗА СТЁПКУ ВАМ СТОРИЦЕЙ ВЕРНУЛ, ПАСКУДЫ! КНЯЗЮ ПЕРЕДАЙТЕ — БЕС НИЧЕГО НЕ ЗАБУДЕТ!!!

Волк хрипло заржал, дёрнув его за штанину.

— Сядь, орало! Услышали уже, до конца жизни помнить будут!

Бес рухнул обратно и уселся рядом со мной. Его колотило — то ли от ледяного ветра, то ли от того, что из него только что вырвалась ненависть, выжигавшая его изнутри.

Я, не отрывая рук от потеси, чуть подался к нему и негромко, чтобы за скрипом снастей услышал только он один, сказал:

— Ушёл твой брат, Бес.

Каторжник дёрнулся и вскинул на меня дикий, непонимающий взгляд.

— С миром ушёл, — твёрдо добавил я, глядя ему в глаза. — Я видел его там, под водой. Ты отомстил. Стёпка спокоен.

Бес замер. Его лицо, перемазанное сажей и жиром, вдруг как-то разом обмякло, потеряв свой вечный звериный оскал. Он судорожно сглотнул, резко отвернулся к борту и коротко кивнул. Больше он не произнёс ни слова, только натянул на плечи мокрую рогожу, низко опустив голову.

Я посмотрел за корму.

Порт у подножия крепости пылал. Три флагмана лежали на дне. Семнадцать судов поменьше догорали у развалившихся причалов. Всё, что князь копил, строил, снаряжал, всё, чем собирался давить и жечь — всё это превращалось в головешки и пепел, оседая на дно реки.

Мы сделали это. Шестеро мокрых, вонючих, перемазанных сажей мужиков на старой лохани только что сломали хребет княжьему флоту.

Я смотрел на огонь, слушал, как ветер гудит в тугом парусе, и чувствовал, как губы сами растягиваются в злой, победной улыбке.

Река теперь наша. А остальное — проблемы князя.

Расстелился белый морок над сырой водой,

Спрячет нас туман-угодник за своей спиной.

Зарево за кормой тускнело, расплываясь в рыжее пятно, а ветер тащил нас прочь от Городца, будто сам пожар дул нам в спину. Парус тянул, «Плясун» шёл ходко, и на душе было так хорошо, как давно не было.

Мы это сделали. Четверо вонючих, перемазанных сажей мужиков и двое артиллеристов на старой плоскодонке только что сломали хребет целому княжьему флоту.

Я сидел на потеси, привалившись спиной к рукояти, и чувствовал через дерево реку — течение, глубину, каждый поворот русла впереди. Дар после того, что случилось под водой, работал так ярко, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Тело ломило от холода и усталости, в левом плече ныло, в груди при глубоком вздохе что-то хрипело, но это всё было мелочью, платой за дело, которое стоило любой платы.

Волк сидел на носу и крутил в пальцах нож. Не от нервов, а по привычке, как другие крутят соломинку. Бес лежал на банке, закинув руки за голову, и смотрел в небо с выражением человека, которому сегодня можно всё. Рыжий дремал, привалившись к борту, подтянув распухшую руку к груди. Гнус сидел под мачтой и скалился, довольный, как кот, укравший рыбу. Царапина на плече покрылась коркой, и он уже не берёг руку, а размахивал ей, как ни в чём не бывало.

— Ну? — Гнус обвёл всех взглядом и расплылся в такой ухмылке, что угольная маска на лице пошла трещинами. — Кто-нибудь скажет, или мне одному радоваться? Мы только что весь княжий флот спалили к лешему! Весь, мужики! До последней доски!

— Заткнись, Гнус, — лениво бросил Волк, не поднимая глаз от ножа, но и у него уголки рта ползли вверх. — Радоваться будем, когда уйдем.

— Нет, ну а чего молчим-то⁈ — Гнус не унимался. — Вот ты, Бес, когда последний раз такое творил? Да никогда! Никто такого не творил! Мы ж тут былину делаем, мать её!

— Былину он делает, — Бес хмыкнул, не открывая глаз. — Ты, Гнус, былину делал, когда крюком по железу звенел на весь порт. Чуть всех не похоронил, скрытник хренов.

— Ну, промахнулся маленько, — Гнус ничуть не смутился. — Зато я первый запалил! Первый, слыхали⁈

Над рекой поднимался туман. Сначала клочьями, цепляясь за воду, потом гуще, плотнее, пока не повалил сплошной белой стеной, заливая русло от берега до берега. Через десяток вздохов я перестал видеть нос лодки, а ещё через столько же спины мужиков превратились в смутные тени.

Хорошо. Туман укроет лучше любой ночи.

Но Дар говорил другое. Он тревожно начал колоть затылок и через потесь я чувствовал, что река впереди меняется — течение упиралось во что-то широкое и тяжёлое, растекалось вдоль преграды и закручивалось мелкими водоворотами. Так бьётся вода о плотину.

— Парус долой, — негромко скомандовал я.

Смех оборвался. Волк поднял голову, посмотрел на меня и, не задавая вопросов, дёрнул фал. Полотно сползло по мачте и легло мокрой грудой на палубу. «Плясун» начал терять ход, скользя по инерции. В тумане стало слышно каждый звук — плеск воды, скрип дерева, далёкий лязг железа и приглушённые голоса впереди.

— Впереди преграда, — сказал я. — Которой вчера не было. И люди при ней.

Бес сел на банке и сплюнул за борт.

— Запань. Зарево увидели и заперли русло. Я бы на их месте так и сделал.

«Плясун» скользил вперёд по инерции, замедляясь с каждым ударом сердца. Преграда лежала шагах в двухстах впереди. реку перегородили от берега до берега брёвнами, связанными цепями. Их притопили, чтобы даже плоскодонка не перескочила. У левого берега в воде ощущался корпус большой лодки. Весла убраны, но на палубе шевелились люди, раскачивая посудину.

Из тумана долетел обрывок разговора:

— … а я тебе говорю, зря торчим. Кто оттуда выплывет? Там всё горит, небось и мыши все сдохли…

— … воевода велел стоять — стоим. Хоть до утра, хоть до зимы. Скажет — на дно сядь, сядешь и будешь пузыри пускать…

— … тихо, мужики. Слышали? Вроде плеснуло…

Я чуть шевельнул потесью, и «Плясун» послушно забрал правее, уходя подальше от насада, в тень берега. Лодка двигалась почти бесшумно, но «почти» на тихой воде в тумане — это громче крика.