Речной Князь. Книга 3 (СИ) - "Afael" - Страница 5

Лёгкие выли. Грудь дёргалась, пытаясь заставить рот открыться, и я стиснул зубы, запирая глотку, потому что один глоток этой чёрной воды — и река зальётся внутрь, а потом прикончит вернее любого ножа.

Последние серебряные пузыри сорвались с губ и ушли наверх, к огню, к жизни. Я смотрел им вслед из темноты, которая сгущалась всё плотнее. В пустой голове осталась одна мысль.

Всё. Доплавался, Кормчий.

Я уже почти перестал бороться, да и не было сил. Уже можно просто закрыть глаза и отпустить себя, уйти на дно, лечь в ил и стать частью реки. Река не обидит. Река — своя.

Наконец, я почувствовал, как спина коснулась дна.

Мягкий, холодный ил принял меня, как в колыбель. В ушах больше не звенело. Наступила абсолютная тишина настоящего подводного склепа. Здесь, на самом дне, не было ни князей, ни войн. Только вечный мрак и кости тех, кто не смог выплыть до меня.

И вдруг сквозь закрытые веки я увидел… тени.

Вокруг меня в толщу воды медленно опускались разорванные и обожжённые тела — княжьи стражники. Река принимала и забирала их жадно, как чужаков.

А потом в этой круговерти чужих смертей я увидел ещё одну тень.

Маленькую, тщедушную фигурку, но почему-то такую знакомую. Это был Степка. Брат Беса.

Он просто парил рядом, в чёрной воде, глядя на меня и вдруг… поднял руку. Махнул мне то ли прощаясь, то ли благодаря за то, что сегодня на дно отправились те, кто его туда кинул.

Махнул и растворился в чёрном мраке, покидая этот грешный мир.

И тогда, сквозь толщу ледяной воды, я почувствовал Его.

Присутствие чего-то настолько огромного, древнего и стылого, что моё угасающее сознание показалось лишь крохотной искрой перед лицом этой тёмной бесконечности. У бездны не было ни имени, ни лица, и от неё не веяло угрозой. Этот пробирающий до самых костей холод казался мне до жути знакомым и правильным.

И вдруг я понял, что моё время лежать в этом иле ещё не пришло. Река просто не имеет права сожрать того, кто сам собирает для неё кровавую жатву. Пока ещё моя работа здесь не закончена.

Темнота вокруг всколыхнулась. Мягкая, засасывающая трясина под лопатками разом сжалась, превратившись в монолитный камень.

А в следующее мгновение невидимая сила с чудовищной мощью ударила меня в спину.

Это был мощный толчок, идущий откуда-то из самой глубины, из-под дна. Будто река выгнула хребет и выпихнула меня. Меня подбросило вверх на целую сажень. Лопатки обожгло таким холодом, какого я не чувствовал ни разу в жизни. От этого холода заныли кости и волосы встали дыбом.

Течение не могло идти снизу вверх. Я точно это знаю. Нет на свете такого течения, которое бьёт из-под дна вертикально, как кулак великана. Но оно ударило — и я полетел к поверхности, к багровому свечению, которое мгновение назад уходило от меня навсегда.

От этого толчка оцепенение спало. Голова вдруг прояснилась, контроль над телом вернулся мгновенной вспышкой. Руки сами рванули воду, ноги забили, и я грёб к свету из последних сил. Левая рука отошла от контузии и заработала в такт правой. Свет приближался, рос, наливался рыжим, и тут Дар вспыхнул в голове так ярко, как никогда раньше.

Река раскрылась передо мной. Я почувствовал разом каждую сваю, торчащую из дна, каждое бревно, уходящее в ил. Тонущие туши ушкуев, и горящие обломки на поверхности, а дальше в темноте — знакомый киль, скользящий по воде в тридцати шагах.

«Плясун» шел мимо.

Я рванулся и пробил головой поверхность, разорвав воду, как рыба, выброшенная со дна. Горячий воздух, забитый дымом и гарью, ударил в лицо и я вдохнул его так, что захрипел и закашлялся. От этого вздоха едва не ушёл обратно, но удержался, заработал руками и вдохнул ещё раз, давясь дымом и собственным кашлем.

Живой. Дышу.

Вокруг меня горел мир.

Гавань превратилась в сплошное огненное озеро. Остовы ушкуев торчали из воды обугленными рёбрами, пламя доедало их настилы, и столбы чёрного дыма уходили в небо, закрывая звёзды. Обломки досок, ошмётки канатов и куски обшивки плавали повсюду, некоторые ещё горели, и от них по воде расползались рыжие пятна. Жар стоял такой, что кожу на лице стягивало даже сквозь слой угля и жира.

Я крутил головой, хватая ртом воздух и пытаясь проморгаться сквозь дым.

«Плясун» шёл прочь от меня. Я видел его тёмный силуэт на фоне зарева. Вёсла мерно поднимались и опускались. С каждым гребком лодка уходила всё дальше.

Они уходили, потому что решили, что я на дне, и правильно решили — я и был на дне, ещё полминуты назад я тонул, и если бы не тот толчок в спину, утонул бы точно.

Я набрал в грудь столько воздуха, сколько влезло, и заорал.

Вместо крика из горла вырвался сиплый хрип, который сорвался на кашель и утонул в треске пожара. Вода залилась в рот, я захлебнулся, отплевался, набрал воздуха снова и заорал ещё раз, вкладывая в глотку всё, что осталось.

— Эй!!! Потеряли, что ли⁈

Слишком слабо. «Плясун» не замедлился.

Я выплюнул воду, вздохнул так, что заныли рёбра, и проорал в третий раз.

— ЧЁ, ПОТЕРЯЛИ МЕНЯ⁈ ДОСТАВАЙТЕ ДАВАЙТЕ, ХОЛОДНО, МАТЬ ВАШУ!!!

Вёсла замерли. «Плясун» скользил по инерции, замедляясь. На корме поднялась огромная фигура Бурилома.

А потом на носу вскочил Волк, и его дикий, радостный рёв, как у зверя, который нашёл потерянного щенка из своей стаи, перекрыл все звуки.

«Плясун» развернулся так резко, что зарылся бортом в воду. Вёсла ударили, взбивая пену, и лодка понеслась обратно, прямо на меня. Волк перегнулся через нос, вытянув обе руки, и орал что-то, чего я не мог разобрать за рёвом пламени и звоном в собственных ушах.

Потом «Плясун» навис надо мной. Лапа Волка сграбастала меня за шею и плечо с такой силой, что едва не свернула позвонки. Меня рванули из воды и швырнули через борт на мокрые доски, как куль.

Я упал на спину и уставился в небо, которого не было — только дым и зарево. Грудь ходила ходуном, из горла вырывался хрип, и всё тело тряслось так, будто внутри работала молотилка.

Надо мной торчали чёрные от угля лица с безумными глазами. Гнус, Рыжий и Бес скалились и орали, все одновременно, а я не мог разобрать ни слова, только видел, как шевелятся их рты и блестят зубы.

Но как только я оказался на досках, адреналин, державший меня в воде отпустил. Тело вспомнило, что его только что едва не раздавило. Меня скрутило пополам. Я перевернулся на живот, свесился за борт, и из меня потоком хлынула речная вода вперемешку с желудочным соком. Меня выворачивало наизнанку, грудную клетку дёргало судорогой. Кто-то — кажется, Волк — молча хлопнул меня между лопаток ладонью, помогая продышаться.

— Давай, Малёк, — хрипел он над ухом. — Воду в себе держать нельзя, гниль пойдёт. Выплёвывай реку.

Я отвалился от борта, прижавшись щекой к мокрым доскам. Рядом тяжело дышал Гнус. Только сейчас, в багровых отсветах, я разглядел, что левое плечо у парня залито кровью.

— Сильно зацепило? — просипел я, глядя на его рану.

— Жить буду, — Гнус криво ухмыльнулся. — Стрела мясо вспахала, но кость вроде не задела. Болит, сука, так, что аж в зубы отдаёт.

Рыжий, всё ещё белый как полотно, молча оторвал от подола своей рубахи длинный кусок ткани и туго перетянул плечо Гнуса. Тот зашипел сквозь зубы, но дёргаться не стал.

А потом надо мной склонился Бурилом. Атаман рассмотрел меня с головы до ног и его лицо медленно растянулось в улыбке. Бурилом улыбался, широко и страшно, показывая зубы, как волк, который не умеет улыбаться, но очень старается.

— Живой, — сказал он, и это было не вопросом.

— Живой, — прохрипел я, садясь на доски. — Обе руки на месте, ноги целы. Контузило просто знатно под водой.

— Волк хотел тебя искать, — Бурилом качнул головой. — Я уже отходить скомандовал. Так что спасибо ему скажи, а не мне.

Волк стоял рядом и смотрел на меня так, будто хотел то ли обнять, то ли придушить.

— Ладно, хорош валяться, — прорычал он наконец. — Потом обниматься будем. Сваливать надо, пока нас тут стрелами не нашпиговали.