Речной Князь. Книга 3 (СИ) - "Afael" - Страница 15

— Мать честная, — выдохнул Гнус, и впервые за всё время, что я его знал, в его голосе не было ни тени балагурства. — Что это за дрянь, Ярик?

— Прорва, — сказал я.

Мужики на вёслах замерли, глядя на бурлящее месиво впереди. Водовороты крутились лениво и страшно.

— Тут не пройти, — сказал Волк, выдав трезвую оценку человека, который много лет ходил по рекам. — Ярик, тут ни одна лодка не пройдёт. Течение порвёт на тряпки.

— Пройдём, — сказал я, хотя сам ещё не понимал, как. — Но не сейчас. В лоб не возьмём. Думать надо и смотреть.

Я перевёл взгляд на правый берег, и то, что я увидел, заставило меня на мгновение забыть о Прорве.

Берег стоял высокий, обрывистый, поросший ельником, который спускался к самой воде тёмной непроглядной стеной. Но под обрывом, в тени деревьев, Дар нащупал глубокие заводи, укрытые от течения и от ветра, с песчаным дном и удобными пологими выходами к воде. Сам обрыв был из плотной глины, а выше, на плоской вершине, за ельником, угадывалась ровная площадка в несколько десятин, защищённая с трёх сторон оврагами, а с четвёртой — самой Прорвой, через которую ни один враг в здравом уме не полезет.

Идеальное место. Вода, лес, глина для строительства, естественная крепость, и на подходе — непроходимая река, которая сама несёт караул лучше любой стражи. Вот оно, новое Гнездо. Вот то место, ради которого стоило сюда идти.

Но сначала нужно пройти Прорву, а чтобы пройти Прорву, нужно понять, по каким законам она живёт, потому что лезть в эту мясорубку наобум означало повторить судьбу тех трёх кораблей, чьи кости гнили за нашей кормой.

— К берегу! — скомандовал я, наваливаясь на потесь. — Правый берег, к заводи! Будем причаливать и думать!

Бурилом рявкнул команду, мужики навалились на вёсла, и «Навь» начала забирать вправо, к тёмному обрыву.

И тут я почувствовал, как река схватила нас за горло.

Рывок, будто кто-то невидимый ухватил «Навь» за киль и дёрнул на себя. Корпус вдруг перестал слушаться руля. Потесь задрожала в руках, и я навалился на неё всем весом, пытаясь удержать курс, но рукоять рвалась из ладоней с такой силой, будто на том конце весла повис бык.

Мы попали в глубинный поток, затягивающий всё, что оказывалось в его полосе, прямо в бурлящий котёл. Пересекли невидимую черту, и поток подхватил «Навь», как щепку.

— Левый борт — табань! Правый — загребай! К берегу, к берегу!!! — заорал я.

Мужики рванули вёсла, но «Навь» не слушалась. Тридцать мужиков рвали жилы, упираясь ногами в распорки и наваливаясь на дерево так, что вёсла гнулись дугой, а корабль продолжал ползти к центру Прорвы. Стрежень тащил нас, и против его тяги тридцать вёсел были как тридцать соломинок против паводка.

Потесь рванулась из рук так, что мне едва не вывернуло плечи. Я навалился грудью, прижимая рукоять к рёбрам. Дерево руля дрожало, как живое. Я чувствовал через Дар, как дно под нами уходит из-под ног — ещё мгновение назад там был песок, а теперь чёрная яма и в эту яму утекала вода, закручиваясь воронкой, а нас тащило следом.

— Ах тыж бесова погань! — прохрипел я сквозь стиснутые зубы.

Бурилом обернулся, и я увидел его лицо — Атаман всё понял без слов. Впереди, в полусотне шагов, вода кипела белой пеной, разбиваясь о каменные клыки, торчащие из водоворота.

«Навь» несло прямо на них, и выгрести мы не могли.

Топоры у нас остры, тяжелы клинки,

Отступают пред ушкуем княжие полки.

Потесь в руках словно отрубили от корабля.

Только что она сопротивлялась реке, и вдруг провал. Лопасть замолотила по кипящей воздушно-водяной каше. Рукоять дёрнулась так, что едва не вывихнула мне плечо. Я навалился на руль всем весом, пытаясь нащупать воду, но нащупывать было нечего — под лопастью клокотала одна пена. «Навь» летела вперёд, неуправляемая, как бревно, сорвавшееся с запани в половодье.

Впереди, в полусотне шагов, река вставала дыбом, превратившись в сплошную белую стену, из которой скалились чёрные каменные клыки. Рёв забивал уши и выдавливал из головы всё, кроме одного — мы летим на камни, и руль не работает.

Дар взвыл. Отбойное течение схватило на за горло и тащило прямо на клыки.

Я скользнул взглядом по палубе, лихорадочно соображая что делать. Вёсла беспомощно рвут пену, нас тащит вперед. Тридцать пар глаз уставились на меня, потому что чудеса на этой лодке всегда делал Кормчий, а если не сделает сейчас — не сделает никто.

Времени на раздумья не осталось.

Нужен тормоз.

Я рванул воздух в лёгкие так, что затрещали рёбра, и заорал, перекрывая рёв Прорвы:

— Шверцы за борт! Якорь бросай! Зацепиться надо! ЖИВО!!!

Бурилом подхватил, и его бас прорезал грохот воды:

— ШВЕРЦЫ!!! СТОПОРА РУБИ!!!

Лыко и Рубец кинулись к бортам. Лыко добежал первым, перехватил топор обеими руками и с размаху ударил обухом по деревянному стопору. Тот не поддался.

— Да чтоб тебя! — рыкнул Лыко и ударил снова. Стопор вылетел, и правый шверц с грохотом рухнул в воду, подняв столб пены.

Рубец на левом борту управился с одного удара. Шверц ухнул в воду, и «Навь» содрогнулась от киля до мачт. Оба шверца врезались в поток, вгрызлись в него, вода вскипела бешеными бурунами.

Скорость упала, но не сильно. Течение было слишком мощным, но «Навь» перестала лететь и начала ползти.

Из-за этого корабль повернуло и он резко накренился на левый борт. Вода хлестнула через планширь, заливая палубу. Мужиков мотнуло на банках. Клещ не удержался и съехал по мокрой доске прямо в лужу у борта, выронив весло. Бугай одной рукой поймал его за шиворот, другой перехватил уплывающее весло и сунул обратно.

— Держись, дурень! — рыкнул он. — Держись, сейчас ещё тряхнёт!

— Якорь!!! — заорал я.

Бурилом и Волк уже волокли его по мокрой палубе. Тяжеленный зверь скрежетал лапами по доскам, оставляя борозды. Щукарь кинулся к якорному канату — вытянул бухту из-под банки, раскидал витки по палубе, проверяя, чтобы нигде не перехлестнулось.

— Канат готов! — крикнул он. — Трави!

Бурилом дотащил якорь до носа. Упёрся сапогами в борт, поднял его на вытянутых руках. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело. Рядом стоял Волк, готовый подхватить, если Атаман не удержит.

Не понадобилось. Бурилом с рыком швырнул железную дуру в кипящее месиво перед камнями, вложив в бросок всю свою медвежью силу.

Якорь ушёл в пену с громким всплеском. Канат рванулся следом, стремительно уходя за борт. Витки слетали с палубы одна за другим. Щукарь стоял над бухтой и следил, чтобы петля не захлестнула кого-нибудь за ногу — один такой рывок, и человека утащит за борт вместе с канатом.

— Берегись ноги! — заорал Щукарь. — Отойди от каната, Гнус, мать твою, отойди!!!

Гнус шарахнулся в сторону, споткнулся о банку и сел прямо в лужу на палубе. Канат просвистел в вершке от того места, где он только что стоял.

Наконец длину выбрало. Верёвка натянулась со звуком готовой лопнуть струны, от которого задрожали доски под ногами. Из каната выдавило воду, волокна вздулись, и пенька завибрировала, подвывая на одной ноте.

— Держит? — крикнул Бурилом, не отрывая взгляда от камней впереди.

— Держит! — отозвался Щукарь, упершись ногой в зуб, на котором был заложен канат. — Якорь крепко сел, на камень или на корягу!

Нос «Нави» дёрнулся и встал, но корму продолжало нести течением, и корабль начало ещё сильнее разворачивать поперёк русла. Дерево застонало с таким звуком, от которого Щукарь побелел и вцепился в мачту. Шпангоуты затрещали под напором воды, давившей в скулу. Борт черпал и черпал, и «Навь» кренилась всё сильнее.

— Навались!!! — заорал я. — Правый борт — вёсла в воду!!! Держать!!!

Мужики правого борта вбили вёсла в поток и повисли на них, используя древки как рычаги. Вёсла выгнулись дугой. Лыко упёрся ногами в шпангоут так, что доска под сапогом затрещала. Рубец стиснул зубы и навалился на весло всем весом.