Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 8

— Пришел, стало быть, владыко. Ну так ждал тебя, — сказал Степан.

Епископ Ростовский Досифей, Игнатий Смола, прибывший в Петербург на заседания Синода, двигался бесшумно. Его суровое, иссеченное морщинами лицо выражало холодную непреклонность. Он ненавидел императора всеми фибрами души — за колокола, перелитые на пушки, за упраздненное патриаршество, за то, что царь заставил духовенство служить государству, а не Богу. А теперь еще и на земли монастырские заглядывается.

Но главное… скверну раскольническую привечать собирается. Вот что пересилило чувство страха. Досифей теперь готов хоть на костер за веру свою.

— Владыка… — Федор рухнул на колени, торопливо крестясь. Степан лишь угрюмо отступил на шаг.

— Ты слеп от своего страха, Федор Абрамович, — епископ подошел ближе, возвышаясь над стоящим на коленях юношей. — Ты думаешь победить Государя шпагой или ядом? Глупец. Он — Антихрист. Он не от мира сего умом живет. Но даже у беса есть слабость. И Господь вложил нам в руки оружие против него.

Епископ перевел тяжелый взгляд на изувеченного Степана.

— Не нужно гвардию подкупать. Народ сам растерзает Ирода. Надо лишь открыть им глаза на то, что творится в стенах дворца Зимнего.

— А ч-что там? — прошамкал Степан, щуря единственный глаз.

Тонкие губы владыки изогнулись в подобии улыбки.

— Мерзость перед Господом. Царь и его лекарь-немец Блюментрост впали в крайнее чернокнижие. Они берут кровь и гной от язв больных быков и коров… и вливают эту скотскую скверну в жилы православным христианам.

Федор потрясенно поднял голову.

— Зачем⁈

— Чтобы убить в них душу живую. Чтобы сделать из людей стадо безмолвное, рогатое. Печать Дьявола ставят! — голос епископа задрожал от тщательно сдерживаемого фанатизма. — Они называют это мудреным словом «вакцинация». Говорят, от черной оспы спасает. И ведь спасает, дьявольщина!

Владыка наклонился к самому лицу Федора.

— Вчера я видел их. Двоих татей из крепости. Им втерли коровий гной в разрезы на руках. А потом бросили в барак к умирающим от оспы. И что же? Все вокруг гниют заживо, а эти двое ходят среди смрада здоровехоньки! Ибо Дьявол своих бережет. Но они сбежали и в храме укрылись. Там и я оказался. Все Божье проведение. Увидел убогих тех мучеников…

Степан хрипло засмеялся. Звук был похож на бульканье крови в горле.

— П-печать беса…

— Истинно говорю вам, — епископ выпрямился. — На Сенной и у Гостиного двора будут тысячи людей, привечать епископов выйдут. Перед Синодом нужно показать царю, что Церковь люди любят даже в этом сатанинском месте в Петерсбурхе. Я благословил верных мне священников. Отец Иона выйдет на амвон и расскажет пастве, что царь льет им в кровь скотский яд. Что он делает из них зверей.

Владыка Ростовский протянул руку, унизанную перстнями, и властно положил ее на дрожащее плечо Федора.

— От тебя, граф, мне нужны люди в толпе. Те, кто первым крикнет в толпе: «Бей немцев! Бей чернокнижников!». Те, кто принесет факелы к дверям аптек. Как только прольется первая кровь лекарей, толпу будет не остановить. Они снесут и гвардию, и дворец.

Федор смотрел на золотой крест на груди священника. Страх перед колесом отступал. Если весь город поднимется — кто найдет в этой кровавой каше одного графа Лопухина? Зато месть… Месть совершится руками одураченной черни.

Он медленно поднялся с колен. Стер со лба холодный пот.

— Сколько золота нужно раздать заводилам на рынке, владыка? — тихо, но твердо спросил Федор.

Степан за спиной епископа оскалился в изуродованной, страшной улыбке. Пламя фонаря мигнуло, погрузив лица заговорщиков во мрак. Искры для русского бунта были высечены.

— Много… после с лихвой возьмете. И царица в граде нынче. Лучшего часу Господь не даст, — сказал епископ Досифей.

Петербург.

13 марта 1725 год.

Худое, но уже налитое мужицкой, жилистой силой тело, широкие плечи и — непропорционально большая голова. Словно бы головастик, ей-богу. Парень хмурился, прятал за спиной огромные, сбитые в кровь кулаки, но держался в моём присутствии на удивление крепко. Я бы даже сказал — с неким первобытным вызовом.

Стоило мне вперить в него свой знаменитый, тяжелый петровский взгляд, как он слегка тушевался, опускал глаза, но уже через мгновение упрямо вскидывал подбородок и снова смотрел исподлобья. Волчонком.

И ничего, кроме того, что парень вымахал рослым, своего я в нём не замечал. Вряд ли он мой бастард. Хотя, помнится, когда мой исторический предшественник ездил в Архангельск и Холмогоры, праведным образом жизни он там не отличался. Мял по углам каких-то румяных рыбачек да портовых девок… Но нет. Порода не та.

— Что, вопросом задаёшься, Михайло сын Васильев? Почему здесь стоишь? — нарушил я тишину, тяжело опершись кулаками о столешницу.

Парень вздрогнул от моего голоса, но тут же расправил плечи.

— Царь-батюшка… ума своего скудного не приложу, с чего сподобился я тебе, — ответил он.

Его голос ломался, перескакивая с юношеского петуха на густой, мужицкий бас. Говорил он не как забитый холоп с подростковым трепетом, а обстоятельно, с северной рассудительностью. Ну так и не мужик, не забитый крепостной, с гордостью.

Я мысленно чертыхнулся. Да, слегка я промахнулся. По какой-то глупой инерции памяти я ожидал увидеть если не мужа, то хотя бы зрелого молодого человека. А тут… То ли четырнадцать ему, то ли неполных пятнадцать. Хотя на вид, благодаря поморской кости, дашь все восемнадцать. Я-то губу раскатал получить чуть ли не готового ученого, чтобы сразу в лабораторию его запереть, а получаю недоросля, который пока не так чтобы бегло и читает.

Хотя, одернул я себя, всё равно ведь главное — что читает, умеет. Что на книгу смотрит, как на икону, прости Господи, а не как на растопку для печи. А ещё, судя по донесениям моих ищеек, пишет не так чтобы сильно плохо. Да, выводит свои каракули, сопя от усердия, но, не удивлюсь, если делает это уже сейчас более грамотно, чем мой венценосный реципиент.

— Царь-батюшка, — вдруг снова подал голос Ломоносов, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В глазах его сверкнула злая, почти отчаянная искра. — А с чего так с моим батюшкой-то обошлись? Побили его твои люди шибко, когда меня забирали…

В голосе его зазвенела откровенная претензия.

Смертник. Вот был бы на моем месте кто-то другой, а не человек из будущего, знающий истинную цену этому угловатому юнцу, — лежать бы сейчас Михайле на конюшне под батогами. За одну только интонацию, с которой смерд посмел обратиться к императору.

Но я смотрел на него, худую, тянущуюся ввысь фигуру с натруженными, покрытыми мозолями от корабельных канатов руками, и испытывал к этому мальчишке почти мистический пиетет. Человек, способный в одиночку возвысить русскую науку на небывалую величину. Титан.

Всякие там Остерманы, хитроумные Бестужевы, вороватые Меншиковы и изворотливые Шафировы — всё это тлен. Временщики, проходные фигуры на шахматной доске истории, если сравнить их с тем иррациональным чувством величия будущего, которое я испытывал сейчас к Михайле Васильевичу.

Именно поэтому на второй неделе своего осознания в новом теле я, едва разобравшись с самыми срочными делами, первым делом послал за ним. Даже не удосужился как следует покопаться в памяти, чтобы высчитать его точный возраст.

Впрочем, а может, оно и к лучшему? Глина еще сырая. Будем лепить.

Я медленно обошел стол и приблизился к нему вплотную. Ломоносов вынужден был задрать голову, чтобы смотреть мне в лицо, но взгляда не отвел.

— Жить будешь при императорской мастерской, — веско, чеканя каждое слово, произнес я. — Сам учеником станешь. Будешь смотреть за всем, как устроено. Спрашивай у Андрея Константиновича Нартова обо всякой механике — он мой главный токарь, голова светлая. У военных инженеров спрашивай, как пушки льют да фортеции строят.

Я подошел к окну, за которым серело петербургское небо, и указал пальцем на шпили верфей.