Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 4

Я положил руку на плечо Чеботарю.

— И самое главное. Третье правило. Корней, если из толпы выскочит человек с пистолем или бомбой… Что ты сделаешь?

— Заслоню тебя грудью, государь! Зарублю супостата! — горячо выпалил ветеран.

— Дурак, — ласково сказал я. — Если ты кинешься рубить супостата, второй убийца, которого ты не заметил, спокойно застрелит меня. Твоя задача — не убивать. Твоя главная задача — закрыть меня, но быстро увести!

Я внезапно схватил Корнея за ворот и дернул на себя:

— Слушать мой приказ! В случае нападения вы забываете, что я царь, император и помазанник Божий! Вы не кланяетесь! Ты, Корней, обязан сбить меня с ног. Повалить в грязь. Накрыть своим телом, как и сделал это уже единожды. А остальные смыкают щиты и тащат меня в безопасное место. Заталкивают в карету, бросают за угол, кидают в канаву — плевать! Тело государя должно быть выведено с линии огня любой ценой. А уже потом достаете свои тесаки и режете всех подозрительных на ремни. Ясно?

Они молчали. Сбить царя с ног? Повалить в грязь? В их веке за такое сажали на кол.

— Я спрашиваю, ясно⁈ — мой рык заставил задрожать стекла.

— Так точно, Ваше Величество! — гаркнули шестеро луженых глоток.

— Вот нож. Смотрите, как его можно выбить, — я кивнул на короткую деревяшку в руках Корнея, которой он мне притворно угрожал, изображая уличного татя.

Едва он сделал осторожный выпад, я резко сместился с линии атаки, жестко перехватил его запястье, подбил плечом руку «нападающего» снизу вверх и с силой вывернул ее на излом. Корней глухо охнул и послушно осел на татами, выронив деревяшку.

Не сказать, чтобы рукопашный бой был прямо моей стихией. В прошлой жизни я увлекался им, свято полагая, что эти навыки сильно пригодятся мне на современной войне. И жестоко ошибался. Там — ни разу не пригодилось.

А вот здесь, в реалиях восемнадцатого века, где исход сражения часто решается лицом к лицу, рукопашный бой уступает по важности разве что умению виртуозно колоть штыком. Плотный контакт с противником здесь неизбежен, и пара нестандартных приемов может спасти жизнь.

— Всё, закончили, — тяжело дыша, скомандовал я ровно через полчаса после начала разминки. С меня градом лил пот. — Теперь самостоятельно отрабатываете связки ударов руками и ногами по мешкам. После чего всем умыться и составить порядок дежурств при мне.

Для меня на сегодня нагрузок было более чем достаточно. А вот этим парням, моим будущим универсальным бойцам, предстояло попотеть дольше.

Получив от меня утром базу по военно-прикладному бою, днем они переходили к куда более интенсивным тренировкам. Они не только до одурения закрепляли показанные мной связки, но и брали уроки у выписанного мной испанца — лучшего частного инструктора по фехтованию на шпагах во всем Петербурге. В свою личную безопасность следовало вкладываться основательно, не жалея ни сил, ни казны.

К тому же, глядя на этих крепких, злых до драки парней, я понимал: это не просто телохранители. Это зародыш, основа для той самой диверсионной деятельности, которую я планировал развернуть в масштабах всей армии.

Сейчас в Европе для действий ДРГ — поле непаханое! Ни один враг не ожидает скрытных ударов в тылу, ни одна армия мира еще не имеет специальных подразделений подобного толка. И этим колоссальным преимуществом нужно пользоваться на полную катушку.

И я уже знал, что сказки про казаков сказками в своей основе и являются. Среди них могут быть, конечно, неплохие индивидуальные бойцы, но чаще сего они уступят подготовленному гвардейцу. Пластуны же, так называемые, мной пока не выявлены. Это не значит, что нет. Как раз диверсанты из казаков могут выйти куда как лучше, но уверяли меня, что таковых не имеется. Среди донцов? А среди запорожцев?

Сегодня выдался на редкость насыщенный день. В целом, после отъезда Марии Кантемир я изо всех сил старался перезагрузить голову и не думать о ней. Получалось это, откровенно говоря, со скрипом. Поэтому я намеренно перегружал себя работой — важной, неотложной, изматывающей до предела, чтобы к вечеру сил не оставалось даже на мысли о плотских утехах.

Но новое, могучее петровское естество брало свое. Оно ультимативно, до дрожи в руках требовало женской ласки. И пугало то, что тело жаждало уже не обязательно объятий любимой женщины — ему была нужна разрядка как таковая. Да уж, с такой буйной физиологией мне придется весьма непросто.

Так что я беспокоюсь, как там Мария в Варшаве у Августа, а сам думаю уже потешить свою плоть, чтобы думалось спокойнее о делах государственных, а не о прочем. Но держусь. Пока…

— Как ты, дочка? — тепло спросил я у Натальи Петровны.

Ответ, по сути, и не требовался. На девичье лицо вернулся здоровый цвет, впалые щечки заметно округлились, а отменный аппетит после такой тяжелейшей болезни, как корь, был лучшим признаком того, что молодой организм уверенно поборол заразу.

— Вашими молитвами да заботами, батюшка, — скромно улыбнулась моя умница.

Она сидела рядом со мной за общим столом. Ее заразность давно сошла на нет: насколько я помнил из медицины своего времени, подхватить корь от больного после появления сыпи можно лишь в течение очень короткого срока. А с того страшного дня прошло уже больше трех недель. Так что можно вводить в семейные приемы пищи.

Сегодня Наталья впервые разделяла с нами семейный ужин. На душе у меня пели ангелы, а радость была такой всепоглощающей, что приходилось прикладывать немало усилий, чтобы сдержаться и не сидеть с глупой, счастливой улыбкой на лице.

День вообще выдался крайне удачным. Получилось запустить в производство работающий, с исправленный от «детских болезней» прядильный станок! Начали думать о ткацком. Теперь прямо там, в токарной мастерской, мастера соберут еще двадцать таких же аппаратов. Поставим в Петербурге небольшую фабрику, посмотрим на ее ликвидность и эффективность труда. И, сдается мне, результаты меня весьма приятно удивят.

А за другим концом стола сияла Лиза. У них с Морицем Саксонским случилась такая бурная симпатия, что я даже несколько опешил. Моя златовласая бестия, дочь, показала всё, на что способна, и, видимо, настолько очаровала своего будущего супруга, что тот теперь ходит за ней как привязанный, глаз не отводя.

Мне, как отцу, было даже несколько неловко задумываться, «что» именно она ему там показала. Агенты Тайной канцелярии сбились с ног, но так и не смогли дать мне точный ответ: в девках еще ходит моя дочка, или бурная кровь взяла свое и она уже не вытерпела, нашла возможность согрешить, да еще и в великий пост, с женихом. Сама Лиза на мои хмурые намеки лишь звонко рассмеялась.

— А что, батюшка, — лукаво сверкнула она глазами, — соглядатаи твои хваленые не углядели?

И оставалось лишь мысленно признать: да, не углядели.

Сегодня она ужинала вместе со своим женихом. Зато Карла Фридриха Голштинского — жениха старшей, Анны — за этим столом не было. Пришлось отправить его в родное герцогство. И не одного, а в сопровождении сразу трех русских драгунских полков.

Эти штыки и сабли должны были при необходимости быстро охладить буйные головы тамошних дворян, недовольных подписанием такого кабального для Голштинии союзного договора. Думаю, что там и прусские, может даже и датские, агенты влияния могут воду мутить.

Этот будущий зять должен вернуться через месяц, как раз утряся все дела с вассалами. Как раз закончится Великий пост, отзвенят колокола, и недели через две после Пасхи мы сыграем свадьбы. Сперва выдадим замуж старшую, а затем — младшую.

Что же до неугомонного Морица Саксонского, то я хотел бы к моменту венчания получить четкое понимание: способен ли этот прославленный рубака сделать из вверенного ему полка образцовую боевую силу. Если справится — доверю дивизию и позволю масштабировать его методы обучения на армию.

Удивительно, в какой теплой, почти домашней атмосфере проходил этот ужин.

— А знаете, дедушка, оказалось, что арифметика — не такая уж и скучная наука! — похвастался мне наследник престола, юный великий князь Петр Алексеевич. — Я всё выучил и теперь совсем готов ехать на охоту!