Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 21

Сказав это, я бросил короткий, но выразительный взгляд на Василия Суворова. Едва заметно кивнул ему — знак того, чтобы он действовал жестко, без сантиментов, в точности так, как ему было приказано, и проследил за исполнением моей воли. Следом перевел тяжелый взгляд на Бестужева: этот прожженный царедворец должен был лично, с лупой в руках, проконтролировать каждую бумагу и убедиться, под всеми ли документами стоят подписи наших святых отцов.

Оставив их выполнять эту добивающую работу, я развернулся и медленным, стариковским шагом отправился к себе в спальню.

Едва тяжелые дубовые двери закрылись за моей спиной, отсекая гул дворца, железный корсет воли, державший меня последние часы, треснул. Навалилась дикая усталость.

Господи, как же мне сейчас, на самом деле, не хватало Маши… До одури, до ноющей физической боли. Как же отчаянно я хотел просто подойти к ней, положить свою раскалывающуюся от интриг голову ей на плечо, зарыться лицом в теплоту ее волос, вдохнуть родной запах и хотя бы на краткий миг забыть обо всех этих тревогах, бунтах, заговорах и нерешенных государственных проблемах. Просто побыть не железным Императором, ломающим хребты эпохам, а обычным, смертельно уставшим человеком.

Но Маши здесь не было. Была лишь холодная, давящая роскошь императорской опочивальни.

Я тяжело опустился на край постели и стянул шейный платок, давая себе возможность нормально дышать.

— Корней! — хрипло позвал я. В дверях тут же бесшумно выросла могучая фигура моего бессменного охранника. — А позови-ка ты ко мне внука моего… цесаревича Петра Алексеевича. Поговорю с внуком.

Петербург.

13 марта 1725 года.

Охранник коротко поклонился и исчез. А я откинулся на подушки. Наверное, пора. Пора прекращать играть в детские игры и начинать относиться к наследнику российского престола как к человеку взрослому. По крайней мере, больше нельзя держать его в неведении, кормить сказками и прятать суть происходящего в бесконечных государственных недомолвках. Империи не нужен слепой котенок на троне, которого потом сожрут царедворцы.

А что, если уже завтра меня не станет? Как сможет править этот мальчишка? Понятное дело, что те новые элиты, которые я начал формировать, что они сожрут парня. И не потому, что они плохие, злые… Тот же Миних, или Дивиер — исполнительные, Матюшкин так и вовсе пугает своим фанатизмом. Но без меня все они в миг превратятся в шакалов и волков, грызущихся за власть и кому быть регентом при Петре Алексеевиче Младшем. Это закон мироздания, изменить который нет никаких возможностей.

Ну кроме только той, где внук мой окажется не робкого десятка и столь грамотный, что сможет лавировать во время шторма и не потопить огромный линейный корабль, которым по сути, ну и по праву рождения, Петруша является. Вот и нужно учить, но не только наукам, но и реальной политикой, чтобы знал, какой инструментарий можно применять.

Да и, признаться честно, я просто хочу проверить его. Хочу воочию посмотреть, насколько его молодой ум способен переварить и принять мою политику. Насколько он будет видеть мои жесткие, порой жестокие доводы важными и исторически определяющими. Не возникнет ли у Петра отторжения ко всем тем безжалостным делам, которые я творю ради блага России? Мне нужно было прощупать его нутро.

— Вот так, внук. И что бы ты сделал на моем месте? — спросил я некоторое время спустя, закончив свой рассказ о битве с церковными иерархами.

К этому моменту я уже откровенно, без стеснения лежал в кровати, укрывшись плотным одеялом, давая отдых измученному телу. А Петр Алексеевич сидел — или, если быть точным, почти полулежал с подростковой небрежностью — в огромном мягком кресле рядом с моей постелью. Между нами, на небольшом резном столике, стояла массивная серебряная ваза с конфетами.

Наследник российского престола, пока еще только худоватый, нескладный подросток, слушал меня. Слава Богу, в его взгляде больше не было той затравленности, тех волчьих, боязливых глаз, с которыми он смотрел на меня в нашу первую встречу. Он оттаивал, начинал верить мне. Но сейчас этот будущий правитель полумира откровенно больше смотрел на вазу с конфетами, чем вникал в мои рассуждения о макроэкономике и укрощении Синода.

Я усмехнулся про себя. Конфетами в это время называлось совсем не то, к чему я привык в своей прошлой жизни. Здесь под этим словом подразумевались крошечные засахаренные пирожные, фрукты в меду или марципаны — небольшие сладкие комочки, которые даже откусывать не надо было: берешь двумя пальцами и отправляешь прямиком в рот.

И, между прочим, конкретно шоколадных конфет в этом времени попросту не существовало в природе. Да и сам шоколад, если и употреблялся при дворах монархов, то исключительно в жидком виде — как горячий, горький, пряный напиток, в который реже или чаще добавляли немного драгоценного тростникового сахара.

Я бы не сказал, что на данный момент этот напиток считается здесь величайшим лакомством, способным свести с ума гурманов. Хотя, насколько я помню историю своего мира, уже в самое ближайшее время в просвещенной Европе начнется настоящая гастрономическая истерия. И мания эта ударит поначалу даже не по шоколаду как таковому, а именно по какао-напитку, который станет непременным атрибутом каждого уважающего себя аристократического салона.

Но я не привык отступать даже в таких мелочах. Раз уж я меняю историю целой империи, почему бы не изменить историю кулинарии? Не так давно я собрал команду лучших поваров… Это был своего рода «конфискат». У того же Меншикова в домах были и французские повора и голландские. Так что теперь пусть вместе трудятся на благо России, а не только на увеличение живота моего бывшего друга.

Прибавил к этой поварской братии смышленого механика из мастерской гениального Андрея Нартова и озадачил их этой проблемой. Пусть думают. Пусть ищут любую возможность улучшить процесс обработки этих заморских плодов. В частности, я дал им четкое техническое указание: придумать винтовой пресс, чтобы начать давить из какао-бобов масло.

Какао-масло — это первый, самый главный и технологически сложный шаг. Если мы научимся его добывать и смешивать с тертым какао и сахаром, то в конечном итоге, пусть через год или два, но я смогу вкусить настоящего, твердого плиточного шоколада. Я смогу съесть ту самую, привычную шоколадную конфету, которая тает во рту, а не подается в виде горького жидкого соуса в фарфоровой чашке. В прошлой жизни я ел сладости крайне редко, но здесь, в этом жестоком восемнадцатом веке, эта несчастная гипотетическая конфета стала для меня своеобразным символом утраченного домашнего уюта.

Я посмотрел на внука, который гипнотизировал серебряную вазу, но не решался потянуться за лакомством без моего позволения.

— Бери, ешь, — тепло улыбнулся я, пододвигая вазу ближе к нему. — А завтра вместе будем отмаливать этот грех чревоугодия. Но никогда… слышишь? Никогда не сумневайся в вере. Она оплот твоей власти. Даже не Церковь, хотя она повинна быть поставлена на службу государеву, но вера. Если император не верит в Бога, то какой же он тогда помазанник Божий?

Кивнув мне, как будто понял, мальчишка просиял и осторожно взял засахаренный марципан. Я только усмехнулся и умилился им. Есть… вот черт побери, есть в жизни и любовь и много чего иного иррационального. Иначе как можно объяснить то щенячье чувство радости только от нелепых телодвижений внука, от того, как он быстро выпачкал рот? Как?

Никак. И не стоит человеку вникать в те материи, которые не поддаются разуму, в духовную сферу. Пусть бы для начала мы познали природу вещей и физику. Еще такой огромный пусть впереди в этом направлении. А душа — это к церкви.

Наверное, это было правильно, что мы согрешили. Такой вот маленький грех в угоду большим отношениям. Пускай у нас с внуком будут маленькие, общие сладкие тайны. Пускай каждая встреча со мной — грозным императором, перед которым дрожат сенаторы и архиереи — ассоциируется в его голове с чем-то приятным, безопасным и, может даже, вкусным.