Хан Магаданский (СИ) - Костин Константин Александрович - Страница 22

— Про рябого говорят, мол, на лице черти в свайку играли. А у тебя на лице черти явно плясали, стуча копытами.

Я поморщился и быстро прошептал молитву, перекрестившись.

— Да так… Попался в руки нехорошим ребятам, которые перепутали меня с шубой и начали выбивать из меня блох. В засаду угодил.

Клава насторожилась:

— А все остальные? Живы? Целы?

— Один из оборотней погиб и один тяжело ранен. А больше никого с нами не было.

— И как же ты умудрился в засаду втроем влезть? — Клава изобразила классический фейпалм.

Я вздохнул и рассказал нашу печальную историю. Посмотрел на еще один фейспалм в исполнении названной сестренки.

— Кого я в это путешествие отпустила? — риторически спросила она, возведя глаза к небу, — Его ж зайцы в поле затопчут.

— Да ты зайцев видела? Опасные зверюги! Одни лапы чего стоят!

Клава не выдержала и расхохоталась. Потом посерьезнела:

— Ты все ж таки осторожнее, братик. Чай, не горшки на ярмарку везешь, мог бы догадаться, что просто не будет. Опять, говоришь, кого-то в масках искали?

Про историю с Захарьиным и его стрельцами она, конечно, знала, я сразу рассказал.

— Я у Марфы спросила, что это может быть. Она сказала, что больше похоже на какое-то волшебство. Возможно, говорящий амулет, который предупреждает об опасности. Правда, она с такими не сталкивалась, но такой может существовать…

Амулет, значит… Опять амулет. Новый Царский Венец кто-то смастрячил, причем это не Тувалкаин был. Навряд ли он двадцать лет в подвалах Морозовых провел, отказываясь его делать, чтобы на свободе передумать. Амулетный пистолет у Волкова. Связка амулетов на шеях оборотней — от того, что запах отбивает, до того, что коней успокаивает, чтоб оборотни могли верхом ездить, не пугая животных. Теперь еще и возможный говорящий, аки золотой петушок из сказки Пушкина. Мол, кири-куку, Ваше величество, к вам приближается трындец в маске. Вон оттуда. Появился, значит, на Руси, какой-то новый самородок, что снабжает гаджетами Романова и его людей. Самовыродок, блин…

— … кстати, надо будет Марфу порадовать, что племянник ее больше ей не встретится. Она за это тебя расцелует в уста… если Аглаши рядом не окажется.

Это точно. Моя любимая скоморошенька на такое безобразие смотреть и молчать не станет. Достанется сковородкой и Марфе, и мне, и еще кому-нибудь, кто рядом окажется. И за сковородкой Аглашка специально для такого случая сбегает.

— А ты, Викешенька, маски свои снимай. Они вас уже не прячут, а, наоборот, приметой стали.

Ну да, сам об этом подумал. По-хорошему, маски надо было еще после встречи с «лимонными» стрельцами снимать. Но вы, наверное, уже по тому, как я в засаду влез, поняли, что я, скажем так, не всегда вовремя принимаю оптимальные решения. Как говорится, кто не понял с первого раза, тот поймет со второго удара.

— У вас там как, что новенького?

— Да вот, — развела Клава руками, — оборотни свинью подкинули.

Вот же ж. Как в воду глядел! Нельзя им верить!

— Что они сделали?

— Так я ж говорю, Викешенька — свинью подкинули. Или тебе еще и по уху досталось, что слышишь плохо? Кабана они заполевали, да на в подарок и притащили. А тот кабан — прямо слон африканский, у него одни клыки с мою руку. Вот и что теперь с ним делать?

— Клава!

Вот специально ж издевается!

— Восемнадцать лет уж, как Клава, — моя глава контрразведки сделала настолько серьезное лицо, что высунутый язык выглядел бы менее озорно, — Или тебе все ж таки отбили чего-то в голове и ты только сейчас вспомнил, как меня зовут? Как тебя самого хоть кличут, помнишь, братик?

— Клава.

— Вот беда-то — забыл. Женским именем себя называет…

— Клава!

— … или вовсе разговаривать разучился, — рассуждала она, явственно давясь от смеха, пользуясь тем, что через зеркало я до нее дотянуться не могу, — Одно только слово и твердит…

Язва алтайская!

2

Шутки шутками, но маски пришлось все же снять. Благо, они уже всем надоели хуже горькой редьки. Кстати, подтверждаю: редька — овощ ядреный, как редиска, только еще жестче, и если питаться только ею, к примеру, когда наступает пост, то надоедает она очень быстро. Так что, в общем, скинуть маски были рады все. Кроме царевича. По той простой причине, что ему маску снять и не разрешили. Мы, как-никак, к Москве приближались, где его очень многие в лицо знали и могли опознать. Так что мой «гарем» продолжал косплеить назгулов, в черных балахонах и паранджах. Разве что, чтобы очередной Волков или Захарьин, не посчитал, что «опасность в масках» — это они и есть, мои назгулы — Назгули, так сказать — ехали в повозке под крышей, где могли чуть расслабиться. Остальные же с радостью сбросили надоевшие тряпки и даже согласились побрить бороды, чтоб меньше походить на стрельцов и больше — на батыров сильномогучего Эргэдэ-хана. Ну или не очень сильномогучего, так, на троечку. Чтоб слишком сильно внимания не привлекать. Мы и так…

Что там за шум?

Я выглянул из повозки с «гаремом», в которой мы с царевичем как раз и обсуждали необходимость маскировки. Вернее, я обсуждал, а Иван Васильевич еле-еле удерживался от того, чтобы не скатиться в безобразную истерику.

Выглянул — и охренел.

Навстречу нам по дороге катил… автомобиль.

Нет, не шучу. Автомобиль. Правда, не какой-нибудь «Мерседес», «Тойта» или «Лада Гранта», автомобиль из тех времен, когда они больше напоминали кареты: квадратная повозка на деревянных колесах со спицами, по бокам окна, закрытые изнутри шторками, впереди — облучок кучера. Собственно, можно даже сказать, что это и была карета, вот только… У кареты есть один отличительный признак. Упряжка коней, которые ее тащат. А эта карета мчалась по дороге самостоятельно, без всякого признака того, что ее движет. Даже будь это фестралы — я-то их бы увидел.

Но самодвижущаяся карета — это было еще не самое странное. Да, не самое!

На облучке кареты, в роли кучера сидела собака. Здоровенный лохматый барбос грязно-белого цвета, из тех, что обычно лают из-за забора, а не катаются по дорогам. Собака сидела на сиденье, положив лапы на доску перед собой, и смотрела вперед, на дорогу, не обращая на нас никакого внимания. То, что рядом с ней сидела еще и кошка, точно так же не смотрящая в нашу сторону — это уже так, малозначащая деталь.

Карета без коней, управляемая собакой и кошкой, проехала мимо нас и скрылась за поворотом.

Мы молчали. Слов не было ни у кого. Потом один из стрельцов открыл рот — и тоже не нашел слов. Цензурных, по крайней мере. А нецензурные слова, при всех их длительности и даже определенной поэтичности, укладывались в три.

Что. Это. Было?

Я повернулся к царевичу, насладился зрелищем огромных анимешных глаз у моих девушек — а потом царевич сделал вывод:

— Все становится еще хуже. Нам нужно поторапливаться.

Наверное, мои собственные глаза от этого вывода стали еще анимешнее.

1

ААА!!! Верните меня назад, подьячим в Разбойный приказ, к моим обожаемым ворам и убийцам!А еще лучше — верните меня назад, в двадцать первый век, на первый курс! А лучше всего — верните меня в Разбойный приказ. Хоть у двадцать первого века есть свои достоинства и прелести, но я уже здесь как-то прижился. А служить подьячим мне даже нравилось. Мне, впрочем, и боярином быть нравилось… до того момента, пока не выяснилось, что на мне отныне лежит ни много ни мало, а миссия по спасению мира!

Хотя насчет мира я, конечно, приврал. Да и не в гордом одиночестве мне его спасать нужно… да и не мир вовсе… Но ситуация схожа по сложности и глобальности. И царевич, гад, промолчал!

В общем, нужно спасти Русь от демонов. А суть вот в чем, как рассказал мне Иван-Царевич, когда я прижал его и поставил вопрос ребром: что за нахрен на Руси происходит, как он с этим связан и почему нужно торопиться.