Хан Магаданский (СИ) - Костин Константин Александрович - Страница 20

Кстати, и Голос тоже когда-то была живой женщиной, пожертвовавшей собой ради любимого мужа… Стервозной, правда, судя по ней нынешней, но любящей.

— … да хотя бы стеречь меня поручил бы толковым… оборотням, а не этим двоим…

— Мы толковые! — хором заявили Петька и Федька, прекратив свое высокоинтеллектуальное занятие, то бишь толкание и пихание.

— Так что — нет у тебя, Кирюшка, больше никого. Всех, кто у тебя был, ты на Алтай отправил, а они там и остались, алтайских червей кормить. Потому что у нас, на Алтае, закон таков: кто с чем к нам зачем, тот от того и того.

Волков медленно встал. На его лице заходили желваки, глаза загорелись тем мрачным светом, который ясно объяснял, почему боярыня Морозова, тоже не нежная фиалка, боялась племянника своего мужа до мокрого подола.

— Ну-ка, ребятки, — качнул он головой, — объясните-ка Осетровскому, что вы толковые. А потом он нам расскажет все, что ни спросим, куда он со своими людьми едет, да зачем. А то, что от него после этого останется — мы царю отвезем.

1

Эть!

Как говаривал Джокер из старого фильма про Бэтмена: «С головы начинать нельзя — допрашиваемый сразу теряется». Забавно, но почти дословно эти слова произнес мой покойный учитель в Разбойном Приказе, дьяк Алексей. Последнее, что нужно трогать у допрашиваемого — голова и язык. Иначе он не поймет, чего ты там от него хочешь, это довольно сложно, когда твоя голова гудит от удара, а даже если и поймет…

Эть!

…не сможет ничего рассказать. Даже если искренне попытается — что ты поймешь из невнятного шепелявого бормотания? В общем. Волков и его люди, в смысле — звери, может, и хороши в причинении боли, увечьях и мучительных казнях, но, как палачи, сиречь, люди, чье ремесло — добывать пытками информацию, а не тешить свои личные темные желания, они жалкие дилетанты.

Примерно так я бы…

Эть!

…сформулировал свою мысль. Если б голова не гудела, как колокол, от непрестанных ударов, а рот не наполнялся кровью, от щек, рассеченных изнутри о зубы. Там и зубы-то уже шатаются, кажись. В таких условиях сложно…

Эть!

…формулировать мысли.

Эть! Эть! Эть!

Очередной оборотень — из-за заплывших глаз мне было плохо видно, но, вроде бы, не Петька или Федька, а остальных я по именам не знал — разозленный моей слабой реакцией, принялся охаживать меня кулаками с удвоенной силой.

— Давай я его опять ножичком пощекочу! — а вот это уже Петька. Или Федька? Что-то я перестал их различать…

— Оставь, — притормозил его Волков, сидевший в своем кресле-троне и наблюдавший, как меня мотает туда-сюда, как боксерскую грушу, — Ну что, Осетровский, готов отвечать?

— А…кх… вы уже уст… кха… ли? — кажется, кровь изо рта потекла вниз, склеивая бороду, — Я тхак целый день… кха… могу…

— Зачем ты ехал в Москву?

— Пирож… кха… ков… купитьх… Соскхучил… ся по москхо… вским…

— Егор!

Эть!

— Зачем ты ехал в Москву?

— За пиро… кха… ми…

Моя рожа в настоящий момент, судя по ощущениям, выглядит именно как рожа. На лицо она точно не похожа. Она распухла, если верть тем же ощущениям, до размера баскетбольного мяча и пульсирует болью, которая почему-то кочует от синяка к ушибу и от ушиба к синяку.

Эть!

О, что-то новенькое. Это меня сапогом почествовали, сам Волков не погнушался свои сафьяновые сапожки приложить. Прямо в ребро угодил… волчара… в то самое, которое уже не один раз ковыряли ножичками Петька с Федькой. Я не только лицом, я уже всем телом похож на кусок хорошо отбитого окровавленного мяса. И то, что я до сих пор еще держусь и имею силы шутить — это не моя заслуга. Я же говорил — дилетанты. Попадись я, к примеру, кому-то из приказных палачей, Никодиму-Железнику или Зосиме-Прутику — выглядел бы гораздо лучше, но уже готов был бы признаться во всем и взять на себя хоть ограбление Лувра, хоть убийство Кеннеди.

Дилетанты…

— Ты же знаешь, что живым мы тебя не выпустим! — прорычал Волков. Причем натурально — прорычал, хотя оборотнем вроде как и не был.

Эть!

Надо же — от очередного удара открылся правый глаз. Он, оказывается, просто кровью из рассеченной брови залеплен был. Сейчас отлепился.

Ух ты…

Волков ОБРАЩАЛСЯ.

Бугрились мышцы, трещала одежда, рост, и без того немалый, боярский, увеличивался далеко за два метра, глаза загорались желтым светом, лицо вытягивалось клыкастой мордой.

Правда, на этом «обращение» застопорилось. Волков явно не собирался ни в кого превращаться и с трудом, но становился обратно нормальным. Ну, насколько он вообще нормален…

— С кхем… поведе… кха… шься…?

— Откат это, от Волчьего Слова, — буркнул он, снова без всякого перехода меняя настроение от яростного до спокойного, — В любой неожиданный момент начаться может.

Что за Волчье Слово и на кой блин оно ему было нужно — Волков не пояснил, а мне не особо-то и интересно было. У меня вообще сложилось твердое впечатление, что живым я отсюда уже не выйду. А если и выйду — то только для того, чтобы оказаться в пыточном подвале с более умелым специалистами. Откуда не выйду уже с гарантией. Эта мысль, о том, что жить мне осталось совсем немножечко, как ни странно, и придает мне силы сопротивляться. Если все равно умирать — то зачем перед смертью помогать своему убийце? А вторая причина — они узнают, с кем я ехал и тогда моим попутчикам придет конец. Ржевскому, царевичу, Оке, Насте, Филину…

Аглашеньке…

Пусть они живут. Может, вспомнят добрым словом одного невезучего боярина…

Первый час у меня горела яростная надежда, что они смогут меня найти, выручат, спасут. Но потом пришло печальное осознание, что — нет. Как они смогут найти, куда меня утащили? Разве что по запаху, но Федька с Петькой успели мне похвалиться, что, зная, что в моем караване есть оборотни, все, кто участвовал в засаде, нацепили амулеты, которые напрочь лишают запаха. А потом всех моих оборотней, которых можно было бы использовать в качестве ищейки, перебили. Не всех, правда, Ока-то осталась, но толку, если запах не оставлен. Можно надеяться на умение моих стрельцов идти по следу, по мельчайших отметкам замечая, куда двинулась дичь. Да только, боюсь, оборотни в этой науке тоже не дилетанты и следы замели качественно. Последней ниточкой надежды была Голос, до которой я мог бы дотянуться и попросить ее перебить всех этих тварей вокруг меня. А толку? Я не смогу объяснить ей, где я, а даже если бы и смог — она-то никому не расскажет, ее никто, кроме меня не слышит. Остаться привязанным посреди помещения с кучей трупов без надежды выбраться? Я как-то никогда не мечтал стать персонажем фильма «Пила».

Эть.

Ну, это совсем уже вяло, чисто так, для проформы.

— Вытаскивайте его! В Москву отвезем!

2

Меня, к сожалению, не стали развязывать, для того, чтобы вытащить. Так, со стулом, перевязанным этой проклятой неразрыв-веревкой, и потащили. Еще и рот заткнули тряпкой, слава богу, хоть чистой, а не портянкой или онучей какой-нибудь. Как-то не хотелось бы, чтобы последним моим ощущением на этом свете был вкус ношеной портянки, знаете ли.

А на дворе — уже давно утро, а то и белый день. Солнышко светит, согревая лучами мою избитую рожицу, голубеет небо, аж глазам больно — глазу — шуршат под легким теплым ветерком сосны, пахнет разогретой смолой и хвоей.

Да, вот это — то, что я хотел бы запомнить перед смертью. То, как хорошо жить.

А потом грянул залп. И я упал.

3

Да не в меня стреляли! Меня ж не на расстрел повели!

Это, как я узнал потом, мои стрельцы засели вокруг лесного терема, в котором, как я тоже потом узнал, меня держали. Засели, дождались, пока я появлюсь — и вдарили из всех стволов. Так, что последние оборотни Волкова падали на землю с пробитыми головами, телами, кому куда угодило. Ну а так как меня в этот момент несли — то и я, соответственно, упал.