Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 18

Крог замер на секунду. Потом его лицо вернулось к обычному: чуть кривая улыбка, чуть прищуренные глаза, вид человека, который знает больше, чем говорит.

— Нет, — признал он. — Не просто.

— Что случилось?

— Игнатий Сергеевич, — Крог произнёс это имя так, будто оно было спицей, которая застряла у него в горле. — Вызывал тебя.

— Вызывал меня?

— Он сказал: «Передай Громову, что я хочу его видеть. Немедленно».

— Прямо так и сказал?

— Прямо так. Без эвфемизмов, без дипломатии, без «если вам будет удобно». Просто: приходи.

Я посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на Крога.

— Зачем? — продолжил я. — Нельзя отложить встречу?

— Не знаю, — Крог развёл руками. — Игнатий не объясняет, зачем. Он только приказывает, без объяснений: приди, сделай, не делай. Зачем — это ты должен сам выяснить, когда придёшь.

— И что будет, если я не пойду?

— Ты серьёзно? — Крог засмеялся. Коротко, резко, без радости. — Громов, ты пропал на месяц. Вернулся из ниоткуда. А ты спрашиваешь, что будет, если ты не пойдёшь к человеку, который может сделать так, чтобы ты вообще перестал существовать?

— Логично, — кивнул я.

— Не логично. Очевидно. Это разные вещи. Логика — когда ты думаешь и приходишь к выводу. Очевидность — когда вывод бьёт тебя по лицу, и тебе не нужно думать.

— Когда?

— Сегодня, — Крог посмотрел на часы. — Он сказал: «Сегодня. Вечер. Не опаздывай». Я не знаю, сколько у тебя времени, но если он сказал «вечер», значит, у тебя есть максимум пара часов. А может, и меньше.

Прекрасно. Просто прекрасно. Я вернулся после месячного отсутствия, из другой реальности, и у меня есть «пара часов» до встречи с одним из самых влиятельных людей в системе дворянства, который, судя по всему, уже терял терпение.

— Где? — спросил я.

— Как и всегда — Новгородский кремль, — назвал адрес Крог. — Не забыл, где это?

— Знаю.

Я кивнул, но внутри меня что-то дёрнулось. Не страх — нет, страх был для тех, кто не знал, что такое настоящий ужас. Это было хуже. Это было осознание. Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание, которое накатывало, как волна: сначала просто вода по щиколотку, потом по колено, потом по грудь, и ты понимаешь, что уже не стоишь на дне, а тебя несёт, и ты не можешь ничего с этим сделать.

Игнатий Сергеевич. Сильнейший системный охотник.

Я не знал его настоящих характеристик и навыков, но я чувствовал опасность. Тем же способом, которым чувствовал опасность в разломе, тем же способом, которым чувствовал взгляд Кравцовой на затылке. Интуиция, усиленная восприятием, шептала мне: он сотрёт тебя в порошок.

И тут моё восприятие, моя прокачанная до предела память, мой прокачанный до безобразия интеллект подкинули мне кое-что, о чём я старался не думать с момента возвращения.

Люди Игнатия. Не мои. Чужие. Охотники, которых я не знал. Они вошли в разлом, я получил задание и…

Я их убил.

Люди Игнатия. Его люди. Его охотники. Его подчинённые. И я их убил.

Вероятность того, что Игнатий знает, — девяносто семь процентов. Вероятность того, что он знает, что это сделал именно я, — восемьдесят четыре процента. Вероятность того, что он вызвал меня не для того, чтобы поболтать, — девяносто девять и девять десятых процента.

Оставшиеся ноль целых одна десятая процента — это вероятность того, что он просто хочет поздравить меня с возвращением и подарить торт.

Я не люблю торты.

— Саш? — голос Крога вернул меня. — Ты чего?

— Ничего, — я поднялся со ступеньки. Мои ноги не дрожали, хотя внутри дрожало всё. — Думаю.

— Думаешь, — кивнул Крог. — Это хорошо. Думай. Но не слишком долго. Время идёт.

Машина Васи двигалась через заснеженный Новгород, и я смотрел в окно.

Снег. Фонари. Машины. Панельные дома, кирпичные дома, пятиэтажки, девятиэтажки, торговые центры с яркими вывесками, светофоры, пешеходы в куртках и шапках. Обычный вечер обычного города в обычной стране. Люди шли домой с работы, курили на остановках, смотрели в телефоны, ругались из-за пробок. Ни один из них не знал, что разломы теперь выплёвывают в мир тварей. Пока не знал…

Если женщина не наврала, конечно.

Ни один не знал, что в этом же городе живёт человек, который убил пятерых охотников за четыре секунды. Ни один не знал, что мир, который они считали стабильным, уже начал трещать по швам.

И я завидовал им. Чертовски завидовал.

Вася вёл машину молча. Руки на руле, спина прямая, взгляд направлен вперёд. Он не включал музыку, не задавал вопросов, не пытался заговорить о погоде. Просто вёл. Профессионально, спокойно, как человек, который привык возить важных людей в важные места и не задавать лишних вопросов.

Но я видел по его зеркалу, что он поглядывает на меня. Короткими осторожными взглядами, которые старался делать незаметными. Смотрел и отводил глаза. Смотрел и отводил. Как будто проверял: я всё ещё здесь? Я не исчезну? Я не растаял, как мираж?

— Вася, — сказал я.

— Да, Александр Сергеевич.

— Ты чего на меня пялишься?

Вася не дёрнулся. Не смутился. Не стал отрицать. Он просто ответил:

— Проверяю.

— Что проверяешь?

— Что вы реальный. Что вы не исчезнете, пока я мигаю. Ус говорил, что так бывает: человек тут, человек тут, а потом пуфф — и его нет! Магия!

Я фыркнул. Не потому что было смешно — потому что было слишком правдоподобно.

— Я не исчезну.

— Так вы и раньше были, — Вася поглядел в зеркало. — А потом исчезли. На месяц. Без предупреждения. Без следа. Без объяснений. Ус говорил: «Он вернётся». А я думал: «Как он вернётся, если его нет? Если человека нет — он не может вернуться. Он может появиться. Но появление — это не возвращение. Это что-то другое».

Я рассмеялся. Впервые за вечер. По настоящему, непритворно. Вася сказал это с таким лицом, будто действительно считал, что магия существует и люди пропадают по щелчку пальцев.

Зимний Новгород в пятницу вечером выглядел так, будто все его жители одновременно решили остаться дома и включить телевизор.

И в этой тишине, в этом спокойствии, в этом иллюзорном покое я почувствовал, как внутри нарастает то, от чего я пытался убежать с момента возвращения.

Не страх. Не паника. Что-то хуже.

Осознание.

Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание того, что я сделал. Не в абстрактном смысле. Не «я убивал людей в разломах, потому что система заставляла». В конкретном. Я убил пятерых. Конкретных. С именами, с фамилиями, с историями, с семьями. Пятерых людей, которые не представляли угрозы в тот момент, которые просто хотели уйти.

И одного из них я убил особенно. Валлека. Того, который встал между мной и его хозяином. Того, который знал, что умрёт, но решил умереть с достоинством. Того, которого я опустил на землю, как спящего ребёнка, и вытер кинжал о его плащ.

Игнатий Сергеевич знал. Я был уверен. Не потому что имел доказательства, а потому что чувствовал. Тем же чувством, которым чувствовал опасность в разломе. Игнатий знал, и он вызвал меня не для того, чтобы поболтать.

Вопрос был не в том, знал ли он. Вопрос был в том, что он собирался делать с этим знанием.

Варианты: от «простит и забудет» до «убьёт на месте». С вероятностью девяносто девять процентов — что-то посередине. Игнатий был не тем человеком, который действовал импульсивно. Он был шахматистом. Каждое его движение было рассчитано, каждое слово — взвешено, каждый взгляд — продуман. Если он вызвал меня, значит, у него был план. И этот план мог быть как моим спасением, так и моей гибелью.

Я закрыл глаза и попытался думать.

Мозг отказывался. Не потому что был перегружен, а потому что не имел данных. Я не знал, что именно знает Игнатий. Не знал, кто ещё знает. Не знал, какие у него доказательства. Не знал, какие у него цели. Не знал, чего он хочет.

Слепой шахматист. Вот кем я был. Человек, который должен играть партию, но не видит доску.