Оливковая ветка - Стесин Александр Михайлович - Страница 5

Одно из самых древних блюд саудовской кухни – сарид. По преданию, сарид был любимым блюдом пророка Магомета. В базовом варианте это бульон из баранины, которым заливают черствые лепешки «регаг». Это незатейливое сочетание – мясо, бульон и тесто – можно встретить и в кавказской кухне (хинкал), и в казахской (бешбармак), и в португальской (асорда). Не оттого ли, что все эти народы – в ареале распространения религии, чей пророк ценил сарид выше всех остальных кушаний («так же как Аишу – выше всех прочих женщин»)? Или просто мясо-тесто-вода – самое доступное сочетание, древняя «comfort food»? Так или иначе, современные саудовцы несколько усложнили блюдо, добавив в него множество специй, томатную пасту, морковь, нут и даже сухофрукты. Теперь это уже не доисторический бешбармак, а эдакий плов без риса.

Когда пациенты приносят в отделение еду, это символ надежды на выздоровление. Не знаю, доведется ли мне когда-нибудь побывать в Саудовской Аравии, но, если и доведется, вряд ли я попробую там что-либо лучше той кабсы, которой угостила нас семья Абдель.

Единственное требование, которое они предъявили с самого начала, еще до консультации: никогда не произносить при больном слова «рак» и «опухоль». Говорить «инфекция». Неужели он и впрямь верит, что это всего лишь инфекция? Да, именно так он и думает. И если он, восьмидесятилетний, узнает, что у него рак, это его убьет. Что ж, инфекция так инфекция. Говорю как велено. Изо дня в день с помощью Мэгги обсуждаю с ними текущее состояние дел, отвечаю на их вопросы, уменьшилась ли «инфекция» в результате лечения. Но в один прекрасный день после осмотра, когда семья уже вышла из кабинета, старик подзывает Мэгги и шепчет ей что-то на ухо.

– Что он тебе сказал?

– Он сказал: «Дочка, я прекрасно знаю, что у меня рак, а не инфекция. Только ты ни в коем случае не говори об этом моей семье. Если они узнают, что я знаю, их это убьет».

Новый пациент – пожилой итальянец в инвалидном кресле. Записался ко мне на прием по настоянию жены, но не думает, что я могу ему чем-то помочь. Дело в том, что его болезни, наверное, столько же лет, сколько и мне. Сколько мне лет? Около тридцати? Нет, говорю я, спасибо за комплимент, но уже сильно за сорок. Что ж, значит, я старше, чем его болезнь. Но все равно вряд ли смогу ему помочь. Дело в том, что тридцать лет назад у него нашли лимфому Ходжкина. Лечили, как положено, химией и лучевой. И вылечили. Но вот c лучевой все пошло не так, как надо: слишком высокая доза на позвоночник. Медицинская ошибка. Через год появились признаки миелопатии, и вскоре он уже сидел в кресле. С лучевой миелопатией ничего не поделаешь, если уж парализовало, то навсегда. Он это прекрасно знает. Как уже говорил, записался ко мне исключительно, чтобы жене угодить. Happy wife, happy life. Она говорила, я прекрасный специалист. Слышала от подруги, та у меня не так давно лечилась от рака молочной железы. Но, будь я хоть лучший специалист в мире, в его случае медицина бессильна, верно он говорит? Я подтверждаю: к сожалению, да, бессильна. Ни его, ни жену мой ответ не удивляет. Кажется, они пришли просто так, поболтать. Точнее, не они, а она. Немолодая восточная красавица. Тоже итальянка? Нет-нет, даже не близко. Она из Ирака. Зовут Майсун. Я говорю, что мечтал бы побывать в Ираке, если бы только это было возможно. Она удивлена: никогда еще не встречала американца, которому интересна ее родина. Как же она может быть не интересна? Колыбель цивилизации же, Междуречье, Шумер и Аккад, Ассирия и Вавилон. Плюс Багдад, сказочный город из «Тысячи и одной ночи». Майсун кивает: так и есть, так и есть. А вот для ее мужа Ирак – это Саддам Хусейн, ИГИЛ[19], жопа мира. То ли дело Италия, где он даже толком не жил никогда. Он ведь больше американец, чем итальянец, увезен родителями в детстве. Но все равно только и слышишь от него: о, Италия, il bel paese[20], культура. А что у иракцев тоже культура, куда древнее итальянской, этого ему не объяснишь. За двадцать лет супружеской жизни он не потрудился выучить ни слова по-арабски. Все это подается в качестве шутливого смол-тока, но я чувствую, что вдруг оказался в роли не онколога, а семейного психотерапевта. Итальянцу, по-видимому, приходят в голову те же мысли, что и мне. Он тоже как бы в шутку замечает, что разрешать их семейные споры не по моей части, они и так отняли у меня слишком много драгоценного времени.

Через три месяца она снова появляется в моем кабинете – на сей раз уже без мужа. Теперь она попала по назначению: два месяца назад у нее нашли рак молочной железы, к счастью на самой ранней стадии, и после лампэктомии направили ко мне на облучение. «Доктор, только обещайте мне, что не будете калечить меня, как ваши когда-то искалечили моего мужа. Я этого не переживу». Я говорю, что за тридцать лет лучевая терапия сильно продвинулась и мы очень следим за тем, чтобы доза на спинной мозг не превышала того, что считается безопасным. Ее мой ответ устраивает. Я же безуспешно пытаюсь отогнать от себя дурное любопытство: его парализовало тридцать лет назад, а поженились они двадцать лет назад. Стало быть, Майсун вышла замуж за инвалида. По расчету, ради грин-карты? Или все-таки любовь, не знающая физических преград, но за двадцать лет успевшая сойти на нет, превратиться в привычные жалобы друг на друга? Он ведь тоже успел в прошлый раз шепнуть мне на ухо: если бы двадцать лет назад знал то, что знает сейчас, ни за что бы не женился. Как это меня угораздило стать невольным свидетелем их семейной драмы? Это же и правда не по моей части!

«А иракскую кухню вы пробовали, доктор?» Кажется, нет, то есть не знаю… Ближневосточную, разумеется, пробовал, но вот специфически иракскую… разве она так уж сильно отличается? Этот наивный вопрос приводит Майсун в негодование: отличается, конечно, отличается! То, что в Америке называют ближневосточной кухней, – это Левант. А иракская кухня совсем другая. Их традиции – еще со времен Вавилона и Ассирии. Ведь современные иракцы – прямые потомки древних жителей Междуречья, это на уровне ДНК доказано. У них особенная стать, и кухня особенная. На всем Восточном побережье есть один-единственный настоящий иракский ресторан. «Альмазак» в городе Патерсоне, штат Нью-Джерси. Туда аж из Вирджинии ездят! Там, и только там можно попробовать масгуф, национальное иракское блюдо. «Как знать, доктор, может, мы с вами подружимся и я вас туда свожу на ужин!» Я снова чувствую неловкость и, пытаясь деликатно увести разговор в сторону, отвечаю, что не очень часто бываю в ресторанах, предпочитаю домашнюю пищу и готовлю сам. «Вы умеете готовить? Доктор, вы женаты? Как же повезло вашей жене!» На этом месте я заканчиваю наш разговор, говоря, что меня ждет следующий пациент, и напоминаю, что ее КТ-симуляция («разметка») назначена на следующий вторник. О, она не забудет!

Стандартный курс адъювантной[21] лучевой терапии занимает четыре недели. В течение этого времени я смотрю ее раз в неделю, и никаких неуместных разговоров она больше не заводит. Разве что после последнего сеанса, когда ей вручают стандартную выписку и записывают на штатный прием через три месяца, ни с того ни с сего говорит: «А в „Альмазак“ вы, доктор, все-таки сходите при случае, оно того стоит». Я обещаю непременно сходить, и мы прощаемся. «Что-то она давно с вами не заигрывала», – ехидничает моя медсестра Маргарет. Только бы не сглазить!

В следующий раз Майсун приходит на прием не через три месяца, а через две недели.

– Ой-ой-ой, – качает головой Маргарет, – хоть стой, хоть падай.

– В смысле?

– Сейчас сами увидите.

Захожу в кабинет и вижу: Майсун сильно подшофе, глаза блестят, воздух пропитан перегаром. Что-то случилось? Конечно, нет, что могло случиться? Я провел лечение отлично, никаких побочных эффектов, и она, чтобы отблагодарить, приглашает меня сегодня вечером в ресторан пить арак и танцевать. Я пячусь к двери, бормочу, что не смогу принять ее приглашение, и рекомендую прийти на прием не раньше чем через два с половиной месяца, в соответствии с больничным протоколом.