Оливковая ветка - Стесин Александр Михайлович - Страница 3

– Да, у Боулза, у Берроуза…

– Кто это?

– Американские писатели. И марокканских я тоже читал: Мохаммада Шукри и Мохаммада Зефзафа. Они ведь оба в Танжере жили, если я правильно помню.

– Не знаю, впервые о них слышу. Но в Танжер вы в следующий раз обязательно съездите, это замечательный город. А в последние годы все отстроили, стало еще лучше. У нас вообще сейчас идет большая стройка, вы же знаете.

– Нет, не знал.

– Ну как же, готовимся к 2030 году!

– А что будет в 2030-м?

– Неужели не знаете? В Марокко все только об этом и говорят.

– Ну я же не марокканец.

– Странно. А я почему-то подумал, что вы марокканских кровей. Может, кто-то из родителей из Марокко. Нет?

– Нет. Но есть вероятность, что кое-кто из моих предков жил в Мекнесе. Я об этом недавно узнал.

– Вот видите. Значит, я угадал.

– Так что же будет в 2030-м?

– Чемпионат мира по футболу! В Марокко! Странно все-таки, что вы ничего не знали. Вы что, новости не слушаете? Это же сейчас одна из главных новостей!

– Скажите, а чебакия[14] у вас есть?

– Есть, дорогой, конечно, есть. Вот, пожалуйста. И-и, сколько вы всего набрали… Давайте помогу вам донести до машины. Это же вас там дожидаются?

– Да, это тот самый водитель, с которым вы по телефону говорили.

– А-а, египтянин. Я ему пытался объяснить, как до меня добраться, а он ничего не понимал. Или делал вид, что не понимает. Дескать, я по-арабски не так говорю, выговор не тот. Тоже мне! Пусть еще скажет спасибо, что я на берберский не перешел! Честно вам скажу, они, египтяне, все такие.

И вот я выплываю из дверей магазина со стаканом дымящегося мятного чая в руке и направляюсь к ожидающему меня черному «мерседесу». За мной плетется хозяин магазина, нагруженный купленным мною товаром. Еще полчаса назад я думал, что меня возьмут в заложники, а теперь чувствую себя эдаким мистером Твистером – тоже не самое приятное чувство. Оборачиваюсь, беру у марокканца пакеты, говорю «Шукран!», и он расплывается в нежной улыбке: «Хабиби!»

В Новый год на столе тажины с бараниной, айвой и сухофруктами, кускус с мергез[15] и курицей, бастилла, харира, залук[16]. К нам пришли гости – подруги моих дочерей, Сони и Даши, с родителями. Мы зажигаем свечи, благословляем виноградную лозу, разламываем пышную круглую халу, макаем яблоки в мед, передаем по кругу ломтики питахайи (обязательный «новый фрукт»[17]) и зерна граната. Поднимаем тосты за мир и благополучие еврейского народа. Кажется, теперь, как и во времена моего детства, это желательно произносить вполголоса и только за закрытыми дверями, у себя дома. Я развлекаю всех историей о поездке в марокканскую лавку. «Вот до чего доводят кулинарные изыскания! – восклицает кто-то из гостей. – Кстати, как бы ты описал свой интерес ко всяким экзотическим кухням? Исследовательский? Эстетический? Ты что больше любишь, есть или готовить?» Я отвечаю: готовить, конечно. Процесс приготовления еды увлекает так же, как процесс письма (свои стихи и прозу ты любишь, пока их пишешь). Краткосрочное выпадение из времени, из повседневности, из новостей, которые с каждым днем все тревожней.

Семнадцатиэтажное здание Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя устроено так же, как большинство госпиталей в Америке, а может, и в мире: разные этажи – разные отделения. Пользуясь больничным лифтом, который останавливается на каждом этаже, ты всякий раз как бы совершаешь «обход» человеческого организма: вот голова (отделение неврологии и нейрохирургии), вот сердце (кардиология и кардиохирургия), вот конечности (ортопедическое отделение) и так далее. А заодно проезжаешь все стадии жизни, от акушерства до геронтологии. Когда я начинал писать «Нью-йоркский обход», у меня была идея выстроить книгу не только по географическому принципу (разные главы – разные районы города), но и по принципу больничных этажей (разные главы – разные отделения, то есть разные части человеческого тела и разные фазы жизни). В конце концов я отказался от этой чересчур сложной конструкции, оставив только географию.

Может быть, когда-нибудь, впав в старческий маразм, я еще напишу сиквел под названием «Обход–2: Анатомия» или что-то в этом роде. Но для идеального построения мне придется изменить существующий порядок, потому что в реальном Нью-Йоркском Пресвитерианском госпитале отделение «головы» находится на девятом этаже, а верхний этаж, семнадцатый, вообще стоит особняком, и туда не так просто попасть. Это этаж для ВИПов. Здесь – только отдельные палаты, каждая из которых по площади вдвое больше моей нью-йоркской квартиры. Стоимость пребывания – двадцать тысяч долларов в день. Доступ сюда открыт только для семьи пациента, его личных помощников (хочется написать: для его слуг) и лечащих врачей. Выйдя из лифта, врач называет свою фамилию и фамилию пациента, после чего ждет, пока о нем доложат. Наконец щелкает дверной замок, и вам позволяют зайти в предбанник. Фарфоровые вазы, мебель из красного дерева. На стене – табло с полным списком нынешних постояльцев ВИП-этажа. Кто они? Саудовские принцы, нефтяные магнаты из Катара. Все до единой фамилии в списке – арабские. Когда моя приятельница, эфиопская писательница Мети Бирабиро, жила в Саудовской Аравии, она рассказывала про закрытые комплексы, где за деньги можно все: никакие из бесчисленных запретов и правил, по которым существует страна за оградой, на них не распространялись. Кажется, выйдя из лифта на семнадцатом этаже, ты попадаешь в один из таких закрытых комплексов – отдельный мир, живущий по своим законам и не подчиняющийся никаким другим.

С тех пор как наш госпиталь заключил соглашение с правительством Катара и открыл филиал в Дохе, поток ближневосточных ВИПов не ослабевает. Саудовцы и катарцы летают к нам лечиться на частных самолетах. Их дети учатся у нас в ординатуре, а наша профессура читает лекции в Эр-Райянском мединституте, где их принимают со всеми почестями. Заведующий отделением торакальной хирургии в нашем госпитале – тоже саудовец, и, хотя он переехал в США много лет назад, в Саудовской Аравии его фамилия до сих пор на слуху. Там его знают как звезду мирового уровня, одного из лучших торакальных хирургов в Америке, каковым он и является.

Словом, нефтяные деньги льются в больничную казну рекой. Казалось бы, что может быть лучше? Но получить одного из этих ВИПов в качестве пациента – то еще удовольствие. Во-первых, каждый из них обязательно приезжает со своим личным врачом. Личный врач ВИПа строит из себя специалиста, изо всех сил стараясь показать, что он знает больше тебя. При этом знает он куда меньше, чем должен бы, даже не будучи специалистом. Это и определяет род ваших отношений: его нужно поставить на место, но ни в коем случае не унижать, особенно в присутствии ВИПа. Иначе говоря, постараться не нажить себе врага. Начнешь враждовать – будешь отстранен от лечения ВИПа и, соответственно, получишь взбучку от начальства. С другой стороны, ты изначально в выигрышной позиции: личный врач ВИПа, хоть заранее тебя и не любит, видя в тебе угрозу, тем не менее прекрасно понимает, что без тебя ему не справиться. Стало быть, воевать с тобой не в его интересах. Все, что от тебя требуется, – это понять: его дурацкий апломб – часть игры; если б он не хорохорился, его бы самого давно выгнали. Не надо выставлять его дураком, но и на поводу идти нельзя. Важно нащупать эту грань. Прежде чем тебя допустят к самому ВИПу, ты должен пройти собеседование.

Я представлял себе бородатую свиту в белых туниках до пят и белых в красную клетку платках (беи в галабеях). Оказалось, ничего подобного. Ни головных уборов, ни молитвенных шишек на лбу. Вместо белых балахонов – черные кожанки, вместо окладистых бород – трехдневная щетина. В воздухе – густой запах аттара[18], на столе – блюдо с финиками. Эта компания коренастых небритых мужчин в кожаных куртках походила скорее на сходняк из бандитских фильмов девяностых, чем на придворную свиту саудита. При других обстоятельствах их бы часами шмонали на границе, но эти летают на частных «боингах». Один из этих мордоворотов и есть личный врач ВИПа. Какой именно, стало понятно в первые тридцать секунд нашей «стрелки»: вместо приветствия он тотчас приступил к допросу. Что и как мы собираемся лечить? Гарантируем ли успех? Какой у меня медицинский стаж, где получал образование? Со стажем и дипломом все в порядке, а в остальном ответы неутешительны: коллега ведь и сам понимает, что у нашего пациента четвертая стадия. Эту болезнь можно лечить, а вылечить, увы, нельзя. В лучшем случае рак с метастазами можно попытаться превратить в хроническое заболевание: поддерживать в течение довольно длительного времени. Если же не получится, речь пойдет об исключительно паллиативных мерах.