Рассказчица - Монтгомери Люси Мод - Страница 6

Мы все это видели своими глазами: задремавший гений, озорная девушка, чьи алые губы касаются загорелой щеки легко, словно цветочный лепесток.

– Надо было им пожениться, – сказал Феликс.

– Ну, в книжке тем бы и кончилось, но ведь речь о реальной жизни, – ответила Рассказчица. – Иногда мы разыгрываем эту историю. Мне нравится, когда Поэта играет Питер. А когда Дэн – не нравится, потому что он весь в веснушках и слишком крепко сжимает веки. Но Питера почти невозможно уговорить быть Поэтом, разве что Фелисити выступает в роли Эдит, а вот Дэн легко соглашается.

– Какой он, этот Питер? – спросил я.

– Питер просто замечательный. Его мать живет на Маркдейл-роуд и зарабатывает стиркой. Отец Питера сбежал и бросил их, когда Питеру было всего три года. Он так и не вернулся, и неизвестно, жив он вообще или нет. Ну разве это не милые семейные отношения? Питер работает ради пропитания с шести лет. Дядя Роджер устроил его в школу, а летом платит жалованье. Питер нравится нам всем, кроме Фелисити.

– Я неплохо отношусь к Питеру, когда он помнит свое место, – чинно изрекла Фелисити, – но мама говорит, вы все преувеличиваете его важность. Он всего лишь мальчишка-батрак, у него плохое воспитание и почти никакого образования. Не думаю, что мы с ним ровня, что бы ты ни говорила.

Смешинка пробежала по лицу Рассказчицы – будто игривый ветерок прогнал волны по полю спелой пшеницы.

– Питер настоящий джентльмен и намного интереснее, чем ты когда-нибудь будешь, воспитывай и образовывай тебя хоть сто лет, – сказала она.

– Он едва умеет писать, – спорила Фелисити.

– Вильгельм Завоеватель вообще не умел писать, – возразила Рассказчица.

– Он никогда не ходит в церковь и никогда не молится, – парировала Фелисити.

– А вот и неправда, – запротестовал сам Питер, внезапно появившись в прорехе живой изгороди. – Иногда я молюсь.

Этот Питер оказался сухопарым складным парнем с веселыми черными глазами и густыми черными кудрями. Несмотря на весеннюю прохладу, он был босой. Костюм его состоял из линялой клетчатой рубашки и потрепанных вельветовых бриджей, но он носил свои лохмотья с неосознаваемым им самим ощущением, будто это изящное пурпурное одеяние, и от того казалось, что одет он куда лучше, чем на самом деле.

– Ты молишься очень редко, – настаивала Фелисити.

– Бог скорее захочет выслушать меня, ежели я не стану надоедать ему постоянно, – ответил Питер.

Для Фелисити это явно приравнивалось к ереси, а вот Рассказчица, судя по ее виду, считала, что тут имеется здравое зерно.

– В любом случае ты никогда не ходишь в церковь, – продолжала Фелисити, твердо намеренная не проиграть этот спор.

– Я не хожу в церковь, потому как не решил, кем заделаться – методистом или пресвитерианином[3]. Тетя Джейн была методистка. Моя мать, по совести говоря, ни то ни се, а я намерен быть хоть кем-то. Это вроде как более прилично, ежели ты методист, пресвитерианин или еще кто-нибудь, лишь бы не никто. Как определюсь, куда податься, так и буду ходить в церковь не хуже вас.

– Это не то же самое, как уже родиться кем-то, – заносчиво заявила Фелисити.

– А я думаю, что куда как лучше выбрать свою веру, чем просто принять ту, что уже есть у твоей родни, – не сдавался Питер.

– Ну ладно, не ссорьтесь, – вмешалась Сесили. – Фелисити, оставь Питера в покое. Питер, это Беверли Кинг, а это Феликс Кинг. Мы все подружимся, и у нас будет чудесное лето. Только подумайте, как теперь можно играть! Но если начнутся дрязги, все будет испорчено. Питер, ты чем сегодня занят?

– Бороню лесное поле и перекапываю грядки вашей тете Оливии.

– Мы с тетей Оливией посадили вчера душистый горошек, – вставила Рассказчица, – и у меня теперь есть своя маленькая грядка. В этом году я не стану выкапывать семена, чтобы посмотреть, пустили ли они ростки. Это вредно. Попробую развивать терпение, и не важно, сколько времени потребуется, чтобы им прорасти.

– Я сегодня помогаю маме с посадками в огороде, – сказала Фелисити.

– А мне никогда не нравился огород, – отозвалась Рассказчица. – Разве что если я голодная. Вот тогда я не прочь пойти посмотреть на симпатичные ровные ряды лука и свеклы. Зато я люблю цветники. Если бы я могла жить в саду, то всегда была бы хорошей.

– Адам и Ева все время жили в саду, – заметила Фелисити, – и у них совершенно не получилось быть всегда хорошими.

– Возможно, если бы они жили не в саду, то не смогли бы оставаться хорошими так же долго, – предположила Рассказчица.

Тут нас позвали завтракать. Питер и Рассказчица выскользнули через дыру в живой изгороди, за ними последовал Падди, а мы все отправились через сад к дому.

– Ну, что вы думаете о Рассказчице? – спросила Фелисити.

– Она просто замечательная, – с воодушевлением ответил Феликс. – Никогда не слышал, чтобы так рассказывали истории.

– Но готовить она не умеет, – заявила Фелисити, – и цвет лица у нее не очень. К тому же она говорит, что хочет стать актрисой, когда вырастет. Ужас, правда?

Мы не поняли почему.

– Да потому, что актрисы всегда плохие люди, – объяснила шокированная Фелисити. – Но смею предположить, Рассказчица все-таки пойдет в актрисы, как только сможет. Ее отец будет стоять за нее. Он, знаете ли, художник.

Фелисити явно полагала, что всякие там художники, актрисы и прочие отщепенцы – одного поля ягоды.

– Тетя Оливия говорит, что Рассказчица обворожительная девочка, – сказала Сесили.

Вот он, тот самый эпитет! Мы с Феликсом сразу поняли, что это идеальное попадание в яблочко. Да, Рассказчица обворожительна, тут и обсуждать нечего.

Дэн спустился только к середине завтрака, и тетя Джанет так отчитала его, что мы быстро намотали на ус: лучше нам, по едкому местному выражению, «не попадаться на ее острый язык». Так или иначе, нас очень радовала перспектива провести здесь лето: смотреть на Фелисити, слушать дивные истории Рассказчицы, служить предметом восхищения Сесили, играть с Дэном и Питером. Чего еще желать здравомыслящим людям?

Прожив две недели в Карлайле, мы совершенно освоились, и нам была предоставлена свобода, как и всей здешней мелюзге. Мы крепко сдружились с Питером и Дэном, Фелисити и Сесили, Рассказчицей и бледной сероглазой Сарой Рэй. Разумеется, оставалась учеба в школе, и помимо нее у каждого из нас были свои домашние обязанности, за добросовестное исполнение которых мы несли полную ответственность. Тем не менее на игры оставалась куча времени. Даже у Питера высвободилось много часов, когда закончилась посевная.

В целом мы прекрасно ладили друг с другом, несмотря на мелкие различия во мнениях. А что до взрослых обитателей нашего маленького мира, то и они вполне нас устраивали.

Тетю Оливию мы обожали за красоту, веселость и добродушие, а кроме того, она довела до совершенства редкое искусство предоставлять детей самим себе. Если мы оставались приемлемо чистыми, не ссорились и не употребляли бранных слов, тетя Оливия нас не трогала. Тетя Джанет, напротив, давала нам столько добрых советов и так часто говорила нам делать то и не делать се, что мы не запоминали и половины ее наставлений и даже не пытались им следовать.

Дядя Роджер оказался, как нас и предупреждали, довольно благодушным человеком и любителем поддразнить. Он нам нравился, хоть порой и накатывало неприятное чувство, что смысл его замечаний не ограничивается банальным значением сказанных слов. Иногда нам чудилось, будто дядя Роджер попросту насмехается над нами, и суровая серьезность юности протестовала против подобного обращения.

Самые теплые чувства испытывали мы к дяде Алеку. Нас не покидало ощущение, что в нем мы всегда найдем друга и защитника, – не важно, что мы натворили и чего не выполнили. Его слова никогда не приходилось выворачивать наизнанку, чтобы понять их смысл.