Похороны Патрика Дигнэма в переводе Валентина Стенича - Джойс Джеймс - Страница 3

Запустение.

Серый ужас палил его плоть. Сложив лист и сунув его в карман, он свернул в Экклз-стрит, торопясь домой. Холодные маслянистые струи скользили по его венам, холодная кровь: старость сковывала его соляным покровом. Ну вот, я и пришел. По утрам постоянно всякая гадость мерещится. Встал не с той ноги. Надо опять начать делать гимнастику по системе Сандова[10]. Ходить на руках. Пятнистые, коричневые кирпичные дома. Номер восьмидесятый всё еще не сдан. Почему это? Ведь сто́ит всего-навсего двадцать восемь. Тауэрз, Бэттерзби, Норз, Мак-Артур: на окнах в первом этаже билетики. Пластыри на больном глазу. Вдохнуть нежный чайный пар, чад сковороды, шипящее масло. Ближе к ее обильному, согретому постелью мясу. Да, да.

Быстрый, теплый солнечный свет прибежал в мягких сандалиях с Бэркли-сквер вдоль светлеющего тротуара. Бежит, она бежит мне навстречу, девушка с золотыми волосами по ветру.

Два письма и открытка лежали на полу в передней. Он нагнулся и поднял их. Миссис Мэрион Блум. Его быстрое сердце сразу забилось медленней. Нахальный почерк. Миссис Мэрион.

– Польди!

Войдя в спальню, он полузакрыл глаза и подошел сквозь теплый желтый сумрак к ее взлохмаченной голове.

– Кому письма?

Он посмотрел на них. Мэллингэр. Милли.

– Мне от Милли письмо, – сказал он медленно, – а тебе открытка. И письмо тебе.

Он положил открытку и письмо на пикейное покрывало у сгиба ее колен.

– Поднять штору?

Осторожными рывками поднимая штору до половины, он увидел, скосив глаза, как она взглянула на письмо и сунула его под подушку.

– Так довольно? – спросил он, обернувшись.

Она читала открытку, опершись на локоть.

– Она получила вещи, – сказала она.

Он подождал; она отложила открытку и снова медленно, с блаженным вздохом свернулась клубком.

– Сделай скорей чай, – сказала она, – у меня внутри всё пересохло.

– Вода кипит, – сказал он.

Но он остался и убрал со стула: ее полосатую нижнюю юбку, смятую, запачканную рубашку: взял всё в охапку и положил в ногах кровати.

Когда он спускался в кухню, она позвала:

– Польди!

– Что?

– Сполосни чайник.

Определенно кипит: хвост пара из носика. Он прокипятил и сполоснул фарфоровый чайник и положил в него четыре полных ложки чая, потом наполнил его водой, наклонив большой чайник. Поставив чай завариваться, он снял большой чайник, и поставил сковороду на горящие угли, и стал следить, как скользит и тает комок масла. Покуда он разворачивал почку, кошка, мяукая, терлась об него. Дашь ей слишком много мяса, она перестанет ловить мышей. Говорят, они не едят свинины. Кошер. На. Он уронил измазанную кровью бумагу и бросил почку в шипящее масло. Перец. Он щепотью, кругообразно посыпал ее перцем из надтреснутой рюмки для яиц.

Потом он вскрыл письмо, пробежал глазами страницу и перевернул ее. Спасибо: новый берет: м-р Кофлэн: пикник на озере Оуэл: молодой студент: купальщицы Блэйзиса Бойлэна.

Чай заварился. Он наполнил свою собственную чашку, фальшивый «Краун-Дерби», улыбаясь. Глупышка Милли подарила в день рождения. Ей было тогда всего пять лет. Нет, постойте: четыре. Я подарил ей поддельные янтарные бусы, она их разорвала. Совал для нее в ящик для писем сложенные пополам листы коричневой бумаги. Он улыбался, наливая чай.

Бедный старый профессор Гудвин. Ужасный старый хрен. А все-таки был воспитанный старик. Как он по-старомодному кланялся, уводя Милли с эстрады. А это его зеркальце в цилиндре! Милли однажды вечером принесла его в гостиную. Посмотрите, что я нашла в шляпе профессора Гудвина! Мы все смеялись. Уже тогда чувствовалась женщина. Живая была девчонка.

Он воткнул вилку в почку и шлепнул ее на другую сторону: потом поставил чайник на поднос. Крышка запрыгала, когда он взял поднос. Всё поставил? Бутерброды, четыре, сахар, ложка, сливки для нее. Да. Он понес его наверх, зацепив большим пальцем ручку чайника.

Толкнув дверь коленом, он внес поднос и поставил его на стул подле кровати.

– Как ты долго возился, – сказала она.

Медные шишки зазвенели, когда она резко выпрямилась, упершись локтем в подушку. Он спокойно посмотрел сверху вниз на ее жирное туловище и между большими, мягкими грудями, висевшими в ночной рубашке, как козье вымя. Тепло, поднимавшееся от ее лежачего тела, мешалось с запахом чая, который она наливала.

Полоска разорванного конверта выглядывала из-под смятой подушки. Уходя, он остановился и выровнял покрывало.

– От кого письмо? – спросил он.

Нахальный почерк. Мэрион.

– Ах, это от Бойлэна, – сказала она. – Он прислал мне программу.

– Что ты будешь петь?

– «La ci darem» с Дж. С. Дойлем, – сказала она, – и «Старинную песню любви»[12].

Ее полные пьющие губы улыбнулись. От этого ладана на следующий день остается довольно противный запах. Как протухшая вода из-под цветов.

– Не открыть ли мне на минутку окно?

Она отправила в рот сложенный пополам ломтик хлеба, спросила:

– В котором часу похороны?

– Кажется, в одиннадцать, – ответил он, – я еще не читал газет.

Следя за ее вытянутым пальцем, он за одну штанину поднял с кровати ее грязные панталоны. Нет? Тогда скрученную серую подвязку с чулком: слежавшаяся, блестящая пятка.

– Нет: книгу.

Другой чулок. Ее нижняя юбка.

– Наверно, упала, – сказала она.

Он пошарил. Voglio e non vorrei[13]. Правильно ли она произносит: voglio. В кровати нет. Наверно, завалилась. Он нагнулся и приподнял подзор. Упавшая книга распласталась на округлости оранжевотонного ночного горшка.

– Посмотри-ка, – сказала она. – Я заложила это место. Я тебя хотела спросить про одно слово.

Она хлебнула глоток чая из чашки, которую она держала не за ручку, и, быстро вытерев пальцы о простыню, стала водить шпилькой по странице, покуда не нашла слова.

– Метем что? – спросил он.

– Вот, – сказала она. – Что это значит?

Он нагнулся и прочел слово около лакированного ногтя ее мизинца.

– Метемпсихоз?

– Да. Кто это такой?

– Метемпсихоз, – сказал он, хмурясь. – Это по-гречески: из греческого. Это означает трансмиграцию душ.

– Вот тебе раз! – сказала она. – Расскажите нам своими словами.

Он улыбнулся, искоса взглянув в ее смеющиеся глаза. Те же самые молодые глаза. Та первая ночь после шарад. Долфинз-Барн. Он перевернул сальные страницы. Руби, гордость арены. Ага! Иллюстрация. Разъяренный итальянец с бичом. А эта голая на полу, должно быть, и есть Руби, гордость. Страница предусмотрительно загнута. Чудовище Маффеи бросил свою жертву и с проклятием оттолкнул ее. В основе всего жестокость. Оглушенные наркозом животные. Трапеция у Хенглера. Пришлось отвернуться. Чернь разевала рот. Сломай себе шею, и мы надорвемся от смеха. Целыми семьями. С детства выкручивают им суставы, иначе не будет метемпсихоза. Чтобы мы жили после смерти. Наши души. Чтобы душа человека после его смерти. Душа Дигнэма…

– Ты ее прочла? – спросил он.

– Да, – сказала она. – В ней нет ничего похабного. И она всё время любит первого?

– Не читал. Хочешь другую?

– Да. Достань мне Поль де Кока. Какое славное имя!

Она налила себе еще чаю, следя сбоку за струей.

Надо продлить абонемент на ту книгу в библиотеке на Кэпел-стрит. А то они напишут Кирни, моему поручителю. Реинкарнация: вот это правильно.

– Некоторые люди верят, – сказал он, – что мы после смерти продолжаем жить в другом теле, что мы жили еще раньше. Это называется реинкарнацией, перевоплощением. Что мы все жили раньше, тысячи лет тому назад, на Земле или какой-нибудь другой планете. Они говорят, что мы забыли. Некоторые говорят, что они помнят свои прошлые жизни.