Похороны Патрика Дигнэма в переводе Валентина Стенича - Джойс Джеймс - Страница 2

Он подошел к магазину Ларри О'Рурка. Из-за решетки погребка вздымались густые испарения портера. Бар дышал в открытую дверь запахами имбиря, чайной пыли, бисквитного теста. Хорошее местечко все-таки: тут как раз кончается уличное движение. Например, трактир Мак-Оли там внизу – н. х. место[5]. Конечно, если бы проложили трамвайную линию вдоль Северного круга от скотного рынка до набережных, цена бы моментально вскочила.

Лысая голова над шторой. Хитрый старый скряга. Не имеет смысла уговаривать его насчет объявления. Он сам знает, что ему нужно. Вот он собственной персоной, работяга Ларри, без пиджака, прислонился к ящику с сахаром, смотрит, как его приказчик в переднике орудует шваброй и ведром. Саймон Дэдалус замечательно изображает его, как он щурит глаза. Знаете, что я вам скажу? Ну что, м-р О'Рурк? Знаете что? Японцы в два приема слопают русских.

Остановлюсь, перекинусь парой слов: насчет похорон, что ли. До чего жалко беднягу Дигнэма, м-р О'Рурк.

Свернув в Дорсет-стрит, он бодро сказал, здороваясь через порог:

– Добрый день, м-р О'Рурк.

– Добрый день.

– Хороша погодка, верно?

– Лучше не бывает.

Откуда они достают деньги? Приезжают этакими рыжеволосыми мальчишками из какого-нибудь захолустья и хлещут пиво в погребе. А потом, в один прекрасный день, – хлоп, расцветают, как какой-нибудь Адам Финдлэтер или Дан Таллон. И при этом еще не забудьте: конкуренция. Всеобщая жажда. Вот была бы неплохая задачка – пройти по Дублину, не встретив по дороге ни одного кабака. Копить им не из чего. Может быть, с пьяных. Пишем три, пять в уме. А много ли получится? Тут шиллинг, там шиллинг, потихоньку, помаленьку. Может быть, на оптовых заказах. Снюхиваются с коммивояжерами. Вкрути хозяину, а мы с тобой поделимся, понял?

Сколько же это получится в месяц, хотя бы с портера? Скажем, десять бочек. Скажем, он получает десять процентов. Нет, больше. Десять. Пятнадцать. Он прошел мимо святого Иосифа, народного училища. Мальчишки орут. Окна открыты. Свежий воздух укрепляет память или песенка. Эйбиси дифиджи кэломэн опикю рэстюви дэблью. Они мальчики? Да. Иништурк. Инишарк. Инишбоффин. Урок гиаграфии. Гора Блум[6].

Он остановился у витрины Длугача, уставился на гирлянды сосисок, болонских колбас, черных и белых. Пятьдесят помножим на. Цифры блекли в его сознании, нерешенные: недовольный, он позволил им растаять. Сверкающие цепочки, начиненные мясом, радовали его взор, и он спокойно вдыхал тепловатое дыхание вареной, приправленной специями свиной крови.

Почка сочилась кровью на блюде, разрисованном листьями ивы: последняя. Он стоял у прилавка рядом с прислугой из соседнего дома. Пожалуй, она ее купит, перечитывает, что ей заказали, – держит в руке записку. Изъедена: щелоком. И полтора фунта сосисок. Его глаза остановились на ее мощных икрах. Вудс его зовут. Не знаю, чем занимается. Жена старовата. Свежая кровь. Чтоб никаких ухажеров. Крепкие руки. Выбивает ковер на веревке, ей-богу, выбивает. Как ее неровный подол взлетает при каждом взмахе.

Мясник с глазами хорька сложил сосиски, которые он срезал пятнистыми пальцами, сосиско-розовыми. Крепкое мясо, точно откормленная телка.

Он взял лист из кучи нарезанной бумаги. Образцовая ферма в Киннерете на берегу Тивериады. Можно создать идеальный зимний санаторий. Мозес Монтефиоре[7]. Я знал, что это он. Ферма, кругом стена, расплывшийся скот пасется. Он отвел лист подальше от глаз: интересно. Надо прочесть как следует заглавие, расплывшийся скот на пастбище, лист шуршал. Молодая белая телка. Те утра на скотном рынке, скот мычит в загоне, клейменые овцы, шлепанье навоза, скотопромышленники увязают подкованными сапогами в подстилке для скота, хлопают ладонью по мясистой задней части, вот огузок первый сорт, в руках сыромятные бичи. Он терпеливо держал листок наискось, склоняя чувства и волю, глядя прямо перед собой тихим, покорным взором. Неровный подол взлетал при каждом взмахе.

Мясник выхватил два листа из кучи, завернул ей сосиски высшего сорта и скривил красную морду.

– Пожалуйте, барышня, – сказал он.

Она подала монету, нахально улыбаясь, вытянув толстую руку.

– Спасибо, барышня. Шиллинг три пенса сдачи. Вам что угодно?

М-р Блум поспешно указал. Скорей взять и за ней, если она пойдет медленно, за ее колышущимися окороками. Первое впечатление дня, приятно. Поскорей, черт возьми. Куй железо, пока горячо. Она постояла у лавки в солнечном свете и лениво поплелась направо. Он выдохнул воздух носом: они ни черта не понимают. Изъеденные щелоком руки. Роговые ногти на пальцах ног. Коричневая рваная власяница, защищающая ее со всех сторон. Колючее презрение разгорелось в легкую радость в его груди. Для другого: отставной констебль мял ее на Экклз-лэйн. Было бы за что подержаться. Сосиски первый сорт. Ах, простите, г-н полицейский, я заблудилась в лесу.

– Три пенса, пожалуйста.

Его рука взяла влажную, мягкую железу и сунула ее в боковой карман. Потом она достала из брючного кармана три монеты и положила их на резиновые пупырышки. Они полежали, были быстро сосчитаны и быстро смахнуты, кружок за кружком, в ящик.

– Благодарю вас, сэр, заходите в другой раз.

Жадная вспышка лисьих глаз поблагодарила его.

Через мгновенье он отвел взгляд. Нет, лучше не надо: в другой раз.

– Добрый день, – сказал он, уходя.

– Добрый день, сэр.

Ни следа. Ушла. Ну и что ж?

Он пошел домой по Дорсет-стрит, углубившись в чтение. Агендат Нехаим: товарищество плантаторов. На предмет покупки у турецкого правительства незаселенных песчаных участков и посадки на них эвкалиптовых деревьев. Огромные достоинства: тень, топливо и строительный материал. Апельсинные рощи и необозримые бахчи к северу от Яффы. Вы платите восемь марок, и вам засаживают один дунам земли маслинами, апельсинами, миндалем и цитрусами. Маслины дешевле. Апельсины нуждаются в искусственном орошении. Ежегодно будете получать образцы урожая. Имя владельца вносится в пожизненную книгу товарищества. Первый платеж – десять, остальное – ежегодными взносами. Блейбтрейштрассе, 34, Берлин СВ, 15.

Номер не пройдет. Но что-то в этом есть.

Он увидел стадо, расплывшееся в серебряном зное. Серебряные, припудренные масличные деревья. Спокойные, долгие дни: подрезка, созреванье. Маслины укладывают в банки, да? У меня осталось несколько штук от Эндруза. Молли их выплевывает. Теперь она находит в них вкус. Апельсины в папиросной бумаге укладывают в корзины. Цитрусы тоже. Интересно, живет ли еще бедняга Цитрон в Сэнт-Кэвинс-Параде? И Мастянский со своей старой цитрой. Хорошие у нас бывали вечера. Молли в плетеном кресле Цитрона. Приятно подержать в руке холодный, восковой фрукт, подержать в руке, поднести к носу и вдохнуть аромат. Вот так, тяжелый, сладкий, дикий аромат. Всегда один и тот же, из года в год. Да и цены они берут неплохие, Мойзель мне говорил. Арбэтэс-плейс: Плезентс-стрит: добрые старые времена. Должны быть без малейшего изъяна, он говорил. А дорога какая. Испания, Гибралтар, Средиземное море, Левант. Корзины выстроились на набережной в Яффе, какой-то парень отчеркивает их в книжке, моряки в грязных робах ворочают их. А вон тот как его зовут из мое вам. Не видит. Шапочное знакомство, скучно. Со спины похож на того норвежского капитана[8]. Интересно, встречу ли я его сегодня. Фургон для поливки улиц. Чтобы вызвать дождь. Яко на небеси и на земли.

Облако постепенно наползало на солнце, всё больше, медленно, всё больше. Серое. Далекое.

Нет, не так. Бесплодная земля, голая пустыня. Вулканическое озеро, мертвое море: без рыб, без водорослей, запавшее глубоко в землю. Никакой ветер не поднимет этих волн, серого металла, ядовитых туманных вод. Серный дождь, так они называли эту штуку с неба: города в долине: Содом, Гоморра, Эдом[9]. Все мертвые имена. Мертвое море в мертвой стране, серой и древней. Теперь древней. Она вскормила самый древний, самый первый народ. Сгорбленная старая ведьма вышла от Кассиди, вцепившись в горлышко водочной бутылки. Самый древний народ. Странствовал по всему миру, из плена в плен, размножаясь, умирая, повсюду рождаясь вновь. Он лежит там теперь. Теперь больше не может рожать. Мертв: как у старухи: серое, запавшее влагалище мира.