Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 12

— Стой, мать твою! — заорал я на всю мастерскую.

Мирон вскочил на ноги, коршуном метнулся обратно и выбил рычаг муфты в нейтральное положение. Трансмиссия разошлась с визгом металла. Дизель продолжил монотонно молотить на холостых оборотах, а тяжеленая махина проползла по инерции еще полметра и замерла. До бревен дальней стены оставалась едва ли пара пядей.

На секунду в помещении повисла вязкая пауза, прерываемая лишь пульсацией мотора. А потом Архип, сидевший на полу с ключом в обнимку, издал короткий, нервный смешок. Через мгновение хохотали мы все. Это был истеричный, наполненный чистейшим адреналином смех людей, которые своими глазами увидели, как многопудовая железная глыба проснулась и поперла вперед без единого куска угля.

На следующее утро ударил крепкий морозец. Мы выкатили «Ерофеича» на задний двор на тросах — мастерская оказалась слишком тесна для маневрирования. Застывшее за ночь масло превратилось в густую патоку. Мы крутили пусковой вал до седьмого пота, дизель упрямо кашлял сизым дымком, но не подхватывал. Однако стоило цилиндрам чуть нагреться от трения, как двигатель зарычал, уверенно выходя на крейсерский режим.

Я лично сел за управление. Аня устроилась рядом, плотнее запахивая воротник полушубка, а Мирон привычно повис на наружной подножке, вцепившись в скобу. Первый круг по расчищенному двору прошел идеально. Вибрация ощущалась гораздо слабее, чем на паровой тяге — резиновые подушки отрабатывали свою задачу на все сто. Звук бил по ушам сухой жесткостью барабанной дроби, но машина слушалась рычагов беспрекословно.

Я повел вездеход за забор, прямиком в нетронутую целину искрящихся на солнце сугробов. Гусеницы с жадным чавканьем вгрызлись в плотный наст. Механический Зверь почуял сопротивление, обороты попытались упасть, но грузики регулятора моментально разошлись, впрыскивая дополнительные порции горючего в камеру сгорания. Рев усилился. Из трубы вырвался густой сноп дыма, и «Ерофеич» попер сквозь снежную преграду с целеустремленностью разъяренного носорога.

Толпа мастеров и литейщиков на обочине провожала нас ошарашенными взглядами. Ермолай, пробирающийся сквозь сугробы с лопатой наперевес, остановился и закричал, сложив ладони рупором:

— Андрей Петрович! А на Алтай на таких же бесах поедем? Никакая лошадь так не потянет!

Я перехватил рычаг управления одной рукой, а второй показал парню поднятый вверх большой палец.

Поздно ночью, сидя в стылой тишине конторы, я открыл свой потертый кожаный дневник. Макнул перо в чернильницу и вывел на плотной бумаге несколько абзацев.

«Первый в истории человечества дизельный вездеход совершил свой тестовый выезд. Мы накрутили пять полноценных кругов по глубокой целине заднего двора. Расход солярки смехотворно мал, детали трансмиссии холодные, ни одной критической поломки не зафиксировано. Старый „Ерофеич“ принял нашу новую углеводородную кровь. Пути назад больше нет».

Конец апреля обрушился на уральские леса внезапной, почти агрессивной оттепелью. Снег оседал, наливался талой водой, превращаясь в грязно-серую губку, но солнце припекало так, что скидывать полушубки хотелось уже к полудню. Воздух полнился звоном капели и влажным запахом обнажающейся земли, когда наша радистка Анютка буквально вылетела из своей каморки. В её руке трепетал желтоватый бланк аппаратного журнала. Пальцы её подрагивали, пока она протягивала мне расшифровку морзянки. Текст гласил: «Великий Князь прибыл инкогнито. Требует вас лично. Медлить нельзя. Степан».

Я пробежался по строчкам дважды, чувствуя, как внутри скручивается пружина адреналина. Инкогнито. Николай Павлович не стал дожидаться официальных отчетов и бумажной волокиты. Если будущий император срывается с места и мчит через половину страны в весеннюю распутицу, значит, дело пахнет порохом и большой геополитикой. Времени на сборы не оставалось от слова «совсем».

Оставив на хозяйстве Игната с Фомой — эта парочка могла удержать порядок даже при нашествии марсиан, — я метнулся к «Ерофеичу». Теперь под его капотом билось наше двухцилиндровое дизельное сердце. Аня запрыгнула в кабину следом, на ходу зачесывая растрепавшиеся волосы под платок. Два крепких казака из конвоя Савельева привычно разместились на задней платформе у топливного бака. Я рванул рычаг муфты, и гусеницы с чавканьем сорвали пласт мокрого снега.

Дорога до Екатеринбурга слилась в единый пульсирующий гул. Если раньше паровик намертво вяз в весенней каше, требуя постоянной доливки воды и дозагрузки угля, то дизельный Зверь шел напролом. Мы глотали версты, оставляя за собой лишь шлейф сизого выхлопа. Мотор ровно чеканил такт, перемалывая грязь весенней распутицы. Вместо привычных десяти или двенадцати часов изнуряющей тряски, мы выскочили к городской заставе ровно через семь. Рекорд, который в этом веке казался чистой магией.

Степан ждал нас у кованых ворот конторы. Новый сюртук из дорогого сукна сидел на нем как влитой. Взгляд цепкий, осматривающий улицу на предмет лишних ушей. Бывший чиновник превратился в серого кардинала Екатеринбурга, дергающего за ниточки местных финансовых потоков.

— Прибыл еще вчера, Андрей Петрович, — отрывисто доложил Степан, едва мы переступили порог дома. — Остановился в резиденции Есина. Губернатор бледный ходит, охрану удвоил.

— Официальная версия есть? — я на ходу стянул куртку, бросая её на стул.

— Инспекция казенных заводов, — Степан усмехнулся. — Только на заводы он и не смотрит. Сразу приказал сообщить вам. Ждет. Я гонца на заставу отправил с текстом, а там уже по радио отстучались.

Приводить себя в порядок пришлось в армейском темпе. Горячая вода смыла дорожную грязь и копоть выхлопа. Лезвие бритвы соскоблило щетину с подбородка. Аня, как всегда думая на три хода вперед, извлекла из гардеробной чистый, отглаженный фрак, предусмотрительно оставленный ею здесь еще осенью. Ткань плотно обхватила плечи. Последним штрихом стал перстень. Холодный металл с крупным сапфиром — подарок Николая — скользнул на безымянный палец. Грани камня тускло блеснули в свете керосиновой лампы.

Утро встретило нас стылым туманом. Губернаторская резиденция щетинилась штыками. У парадного входа застыли гренадеры в полной выкладке. Когда мы с Аней подошли к ступеням, караульный офицер сделал шаг наперерез, грозно хмуря брови. Я не стал ничего объяснять. Просто поднял правую руку, демонстрируя перстень. Глаза офицера расширились, он молча козырнул и отступил в сторону, открывая проход.

Массивные дубовые двери кабинета Есина распахнулись практически бесшумно. Внутри пахло пчелиным воском, дорогой кожей и терпким табаком. Со стены строго взирал парадный портрет Александра I. Но хозяином положения здесь был другой человек. За широким столом сидел Николай Павлович. На нем был простой офицерский мундир без единого эполета, лишенный всякой показной роскоши. Жёсткие складки у губ, прямой и почти физически давящий взгляд.

Великий Князь стремительно поднялся навстречу. Он протянул руку. Его рукопожатие было крепким.

— Анна Сергеевна, рад видеть вас в добром здравии, — Николай коротко, но уважительно кивнул Ане. Он прекрасно помнил её роль в нашем индустриальном уравнении. Затем мгновенно переключил фокус на меня.

— Как мои студенты, Воронов? — голос звучал негромко, но в нем лязгала сталь. — Не зря я вам эту дюжину отдал? Не сгноили парней в своих болотах?

— Работают, Ваше Высочество, — я спокойно ответил на прямой взгляд. — Прошли полевую практику в тепляках. Научились мыть породу, руками чувствовать грунт. Радиотелеграф освоили назубок — могут морзянку отстучать хоть с закрытыми глазами на морозе. Физика у них сейчас такая, что любого медведя голыми руками скрутят. Каждый из них уже готовый командир для самостоятельной партии.

Николай слушал, иногда постукивая длинным указательным пальцем по зеленому сукну столешницы. Мельчайшие изменения в мимике выдавали его нетерпение. Алтайский проект сидел глубоко в его личных амбициях.