От слова «худо» - Рахманина Ксения - Страница 12

– Можно? – спросила она.

– Краска ещё не высохла, – предупредила я. – Лучше не трогать.

Она кивнула, но руку не убрала. Водила пальцами в воздухе, обводя контуры лица, как будто гладила его.

– Он смотрит на меня, – шептала она. – Смотрит так же, как раньше. Будто говорит: «Всё хорошо, Аня. Я здесь».

Я молчала, чувствуя, как у самой наворачиваются слёзы. Это было странно – я почти никогда не плакала, считала слёзы слабостью. Но сейчас что-то сжалось в груди, и стало трудно дышать.

***

– Обещай мне кое-что, – попросила вдруг Анна Борисовна, не отрывая взгляда от портрета Николая над кроватью.

– Что?

– Не повторяй ошибку Коли.

– Какую ошибку?

Она повернулась ко мне, и в глазах её была серьёзность, почти строгость.

– Не жертвуй людьми ради искусства. Коля жертвовал искусством ради нас – и это тоже ошибка, я знаю. Но твоя ошибка будет хуже. Потому что картины не согреют тебя, когда состаришься. Не придут к твоей постели, когда будет плохо. Не останутся с тобой до конца.

– Анна Борисовна...

– Обещай, – настойчиво повторила она. – Обещай, что если встретишь кого-то – не оттолкнёшь. Не выберешь кисть вместо человека.

Я посмотрела на неё, на портрет Николая, на эту комнату, где любовь жила даже после смерти.

– Обещаю, – сказала я.

Но мы обе знали, что я лгу.

***

Прошло больше двадцати лет с той ночи, когда я дала обещание.

Двадцать лет, в течение которых я нарушала его снова и снова. Встречала людей, но выбирала холст. Чувствовала привязанность, но отдавала предпочтение мастерской. Любила, может быть, но недостаточно.

Портрет Николая висел на стене – молчаливый свидетель моей жизни, моих выборов, моих ошибок. Он смотрел на меня каждый день, и я видела в его глазах укор. Или мне так казалось.

Анна Борисовна умерла рядом с портретом, который я написала для неё. Она ушла счастливой, потому что прожила жизнь с тем, кого любила.

А я?

Я стояла перед недописанным портретом Фёдора и понимала: я так и не научилась.

7

День клонился к вечеру, когда я наконец пыталась заставить себя поесть – в холодильнике стояла нетронутая еда, которую я кое-как приготовила несколько дней назад. Я не знала, была ли она ещё пригодна для меня, ведь даже мысль о пище вызывала тошноту. Я налила себе воды, выпила залпом и снова уставилась в окно.

Внизу зажглись фонари. Люди возвращались с работы – уставшие, с пакетами продуктов, кто-то разговаривал по телефону, кто-то просто шёл, глядя под ноги. Для меня же весь мир сузился до размеров мастерской и воспоминаний, которые наваливались одно за другим, не давая вздохнуть.

Портрет Николая. Анна Борисовна. Обещание, которое я нарушила.

Я отчётливо вспомнила тот момент, когда впервые поняла: искусство может быть не только страстью, но и способом выжить. Когда из абстрактной мечты оно превратилось в реальность – жёсткую, требовательную, безжалостную.

Мне было двадцать два года.

***

Училище я окончила с красным дипломом. Не потому, что была гением, а потому что работала как проклятая. Пока другие студенты гуляли, влюблялись, ходили на вечеринки, я сидела в мастерской и писала картины. По ночам, по выходным, в каникулы. Рисовала до изнеможения, до тех пор, пока глаза не переставали различать цвета, а руки не немели.

Преподаватели хвалили. Говорили, что у меня есть взгляд, что я чувствую цвет, что из меня выйдет толк. Но что делать с этим толком после выпуска, никто не объяснял.

Диплом защитила в июне. Серия портретов под общим названием «Лица города» – двенадцать холстов с изображениями людей, которых я встречала на улицах. Старик, продающий газеты у метро. Девушка в кафе, где я работала. Дворник с метлой, вышедший на работу, едва только рассвело. Бабушка с тележкой на рынке в поисках овощей подешевле. Обычные люди, незаметные, но в каждом из них я нашла что-то – усталость, надежду, одиночество, силу.

Защита прошла успешно. Комиссия поставила «отлично», председатель сказал: «Интересная работа. Очень живая. Продолжайте в том же духе». Наверное, так говорили всем, я не знаю. Я была уверена в своих работах, поэтому оценка комиссии для меня оказалась не столь важной.

Я вышла из аудитории с дипломом в руках и чувством полной растерянности. Вот она я, художница, осуществлявшая мечту всей своей жизни – забирайте меня. Выставляйте мои картины в галереях, я хочу писать их непрерывно и быть востребованной. Но это всё не уходило дальше моих мечтаний. Куда и как двигаться дальше, я не понимала.

Институт? Можно было попробовать поступить дальше, но это означало ещё пять лет учёбы, снова экзамены, снова борьба. И главное – никаких гарантий. Что, если и после института мои работы окажутся никому ненужными? Я же впустую потрачу эти пять лет, теша себя надеждами на безбедное будущее и всеобщее признание. А жить на что-то надо было уже сейчас.

Работа? Я не понимала, где я могла бы стабильно работать по профессии. Открыть газету и найти вакансию художника было просто невозможно, они отсутствовали. Везде требовались связи, знакомства, рекомендации. У меня не было ничего из этого.

Пожалуй, впервые я вспомнила слова матери о том, что все художники нищие. И это воспоминание не выбило из колеи, а, наоборот, подстегнуло – больше всего на свете я не хотела, чтобы мать оказалась права. Мне совершенно не хотелось верить в то, что я ошиблась, ослушавшись её. И тогда я решила найти выход любой ценой.

***

Первый раз я вышла на Арбат в июле, через две недели после выпуска. Взяла три холста – небольшие пейзажи, которые написала ещё во время учёбы, – сложила их в сумку и поехала в центр.

Арбат в те годы был местом художников, музыкантов, уличных артистов. Туристы бродили толпами, фотографировались, покупали сувениры. А вдоль улицы стояли мольберты – десятки, может, сотни. Портреты на заказ, пейзажи, копии известных картин, карикатуры. Художники зазывали прохожих, предлагали нарисовать за полчаса, торговались, улыбались.

Я нашла свободное место у стены дома, разложила холсты на асфальте, села рядом на корточки. Чувствовала себя нищенкой. Люди проходили мимо, иногда останавливались, смотрели, но не покупали. Один мужчина даже сказал: «Красиво, но дорого». Я просила тысячу рублей за холст – по тем временам это было не слишком много.

Просидела так пять часов. Солнце жгло, спина затекла, во рту пересохло. Ни одного покупателя.

К вечеру я уже собиралась уходить, когда остановился мужчина. Лет пятидесяти, в светлом костюме, с портфелем в руке. Посмотрел на мои пейзажи внимательно, присел на корточки, чтобы разглядеть детали.

– Вы сами пишете? – спросил он.

– Да.

– Училище?

– Суриковское.

Он кивнул, словно и без моего ответа прекрасно понимал, где я училась. Поднялся и указал на холст с видом старого двора.

– Сколько за этот?

– Тысяча.

– Беру.

Я не поверила сразу, так быстро он принял решение: не торговался и не сетовал на дороговизну. Смотрела на него, ожидая подвоха – нет-нет, сейчас от точно откажется, сказав, что пошутил. Но он достал из кармана бумажник, отсчитал десять сотенных купюр, протянул мне.

– Спасибо, – выдохнула я, беря деньги дрожащими руками. – Спасибо большое.

– Не за что, – он взял холст, оценивающе посмотрел на меня. – У вас есть ещё работы?

– Дома. Много.

– Где живёте?

Я назвала примерный адрес и тут же остановилась – не предлог ли это, зачем ему знать, где я живу? Тень сомнения развеялась быстро, когда я взглянула на его задумчивое лицо.

– Далековато, – он подставил руку к подбородку и упёрся в него указательным пальцем. – Слушайте, а вы бывайте здесь регулярно. Каждую субботу, например. Приносите новые работы. Я буду заходить, смотреть. Если что понравится – куплю.

– Правда?

Я опешила. Мне всё ещё казалось, что он шутит. К чему обычному прохожему мои картины – что за вздор?