Отвратительная жена. Попаданка сможет... (СИ) - Кривенко Анна - Страница 34

Тут же жуткий запах ударил в нос. Я резко обернулась и увидела в конце коридора смеющихся Михаила и Дмитрия. В руках у них были два странных мешочка, наполненных какой-то жидкостью.

— О Боже! — выдохнула я.

Мешочки сильно напоминали что-то из внутренностей животных, то ли желудок, то ли мочевой пузырь, а внутри них плавала какая-то мерзкая жижа!

Кажется, это была месть за то, что Никита захотел увидеть меня своей мамой.

В этот момент Дмитрий резко вскинул руку, собираясь бросить в меня очередное дурно пахнущее «оружие».

— Ах вы ж сорванцы! — закричала я и начала лихорадочно оглядываться.

На стене висел канделябр. Я сорвала его с гвоздей и с криком побежала на мальчишек. Они испугались так сильно, что вздрогнули и не стали бросаться, а развернулись и умчались прочь.

— Ну уж нет, я вас обязательно догоню, и мы с вами хорошенько потолкуем! — крикнула я им вслед. Конечно, я не собиралась на них нападать с канделябром, но ведь они об этом не знают, правда?

Смех мальчишек всё ещё эхом раздавался в ушах, хотя они уже скрылись за поворотом.

— Ну, держитесь… — бросила я им вслед, крепче сжимая канделябр.

Ринулась за ними, цокая каблуками по мраморному полу. Коридор был тёмным, освещённым лишь тусклыми отблесками свечей. Я спешила вперёд, стараясь не отставать. Белые рубашки мелькали где-то впереди. Они двигались быстро, но я была уверена, что смогу их догнать.

Длинные коридоры и высокие своды поместья, казалось, усиливали каждый звук. Голоса мальчишек стихли, а гулкий стук моих шагов отдавался тяжёлым эхом.

В какой-то момент я остановилась, прижимаясь к стене. Тишина. Я потеряла их. И, кажется, заблудилась. Белые рубашки исчезли, будто растаяв в полумраке.

Оглядевшись, поняла, что оказалась в незнакомом крыле поместья. Запах сырости и пыли заполнил лёгкие, вызывая неприятные ощущения, будто я вступила в чужое, забытое Богом место. Обстановка казалась давящей: потемневшие стены с выцветшими обоями были покрыты трещинами, а потолок давил на голову. Похоже, это крыло было построено значительно раньше, чем те, в которых мы жили.

Я толкнула ближайшую дверь. Она открылась с протяжным скрипом, заставив вздрогнуть.

Это оказалась спальня. Нежилая, но когда-то явно принадлежавшая женщине. Угасающий солнечный свет, пробиваясь сквозь узкие прорехи в плотных шторах, высвечивал очертания мебели. Потрескавшееся зеркало в массивной деревянной раме, изящный туалетный столик с резьбой, притоптанный узорчатый ковёр — всё это выглядело заброшенным и вызывало чувство болезненного одиночества.

Я медленно прошлась по комнате, ощущая некоторый трепет. Что-то в этом месте заставляло сердце сжиматься. На кровати, покрытой серым однотонным покрывалом, лежал пыльный, давно забытый платок.

На стене я заметила портрет. Пыль скрывала лицо женщины, но что-то в её позе, в завитках волос, выглядывающих из-под слоя грязи, показалось до боли знакомым. Я провела пальцем по холсту, стирая пыль.

Мои глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся от изумления. С портрета на меня смотрела… Арина Орловская.

— Но это же невозможно… — прошептала я.

Этому портрету явно было минимум несколько лет. В те времена, когда художник обмакнул кисть и нанес первый мазок, Арина была еще ребенком. Рама потрескалась, краска облупилась. Я вглядывалась в черты чужого лица, ощущая, как подступает трепет. Глаза, нос, подбородок — всё совпадало до мельчайших деталей. Однако вскоре я заметила разницу.

Губы незнакомки были чуть полнее, чем у Арины. Взгляд казался мягче, а волосы — светлее. Нет, это не она. Это не сестра Марты…

Я судорожно перевела дыхание, продолжая осматриваться. В углу комнаты, скрытый в тени, стоял ещё один портрет, поменьше. Я подняла его, едва различая изображение под толстым слоем пыли. Провела пальцем по холсту, и снова ахнула.

На портрете был изображен Алексей Яковлевич, мой нынешний муж. Но он был не один. Его рука обнимала ту самую женщину с первого портрета. Их лица сияли счастьем, улыбки были искренними и нежными.

Я медленно опустила портрет на место, будто боялась выронить его. Пазл сложился. Эта женщина — Елизавета Разумовская, покойная жена Алексея Яковлевича. Вот почему он так отчаянно жаждал жениться на Арине. Она была отражением его первой любви!

Боже, неужели Алексей Яковлевич способен любить???

Теперь понятна и ненависть к Марте в какой-то степени. Хотя любой нормальный мужчина на его месте не стал бы мстить девушке за её несоответствие своему идеалу.

Это открытие заставило меня впасть в ступор. Не то, чтобы оно задело меня лично, вовсе нет. Просто ситуация оказалась намного сложнее, чем я думала раньше. Похоже, у Алексея Яковлевича серьёзные психологические проблемы. Он не просто так столь странный человек…

Кажется, высшие силы действительно существуют и слышат наши мысли. Иногда они отвечают на наши вопросы, когда нас чрезмерно гложет любопытство. Потому что уже на следующее утро я смогла понять, откуда у отвратительного характера Алексея «растут ноги».

В поместье неожиданно прибыл Яков Разумовский, отец Алексея Яковлевича. Узнала я об этом очень рано, ещё до завтрака. Во дворе началась суета и послышался скрежет давно не смазываемых ворот. Небольшая сухонькая карета, на которой пора было уже обновить краску, въехала на территорию.

Я прильнула к окну, разглядывая новоприбывших. Кучер резво спрыгнул на землю и поспешил открыть дверь, подавая руку скукоженному старику с высокой тростью. Одет он был помпезно, даже старомодно: чёрный фрак, рубашка с жабо, лосины и бриджи — так, кажется, одевалось прошлое поколение этого королевства…

Спускаясь по массивной лестнице, я старалась двигаться бесшумно. Деревянные ступени слегка поскрипывали под ногами, и каждый звук отзывался в голове гулким эхом.

Внизу было прохладно, свет едва пробивался сквозь высокие окна с тяжёлыми шторами. Я остановилась, не доходя до последней ступени. Из кабинета, находившегося в дальнем конце коридора, доносились резкие крики.

— Глупец! — старческий голос дребезжал. — Как я мог воспитать такого идиота? Как?

Мой взгляд невольно устремился к полу, пока я напрягала слух.

— Подсунули тебе не ту девку! Ты хоть понимаешь, что сделал? Позволил себя облапошить! Теперь вся столица смеётся над тобой!

Возмущение становилось всё громче, слова всё резче.

— А я… — внезапно голос старика сорвался, но тут же поднялся снова, переходя почти в крик, — я, твой отец, должен терпеть этот позор? Ты настоящий осёл! Не мог даже проверить в день бракосочетания, кого укладываешь в постель??? Плевать на традиции! Ты должен был быть внимательным, бестолочь!!!

Я даже дышать перестала, изумленно переосмысливая всю эту ругань. Каждое презрительное слово старого графа наверняка страшно задевало гордость Алексея Яковлевича.

— Ты недостойный сын, позор рода! Подсунули обманку, а ты ее даже не выгнал! Ты в точности, как твоя слабохарактерная мать — тряпка, а не мужчина! Я даже не знал о том, что ты вытворяешь! Только сейчас до меня дошли слухи, и я сразу же приехал, чтобы попытаться спасти остатки чести нашей семьи, — пауза, а затем еще более низкий, хриплый, почти рычащий голос. — Ты жалок, Алексей. Ты отвратительно жалок!

В ответ было тихо. Так тихо, что я даже удивилась. Граф, который обычно за словом в карман не лез, вдруг почему-то молчал, проглатывая немыслимые оскорбления…

Я стояла неподвижно, глядя в сторону массивной двери кабинета, за которой развернулось это вселенское унижение для моего муженька. Безусловно, он таким и был — глупым, самонадеянным идиотом. Но в этот момент я почувствовала нечто странное — жалость. Стало ясно, Алексей Яковлевич не был таким испорченным от природы. Его злость, резкость, эгоизм, равнодушие, язвительные манеры — всё это уходило корнями в тяжелое детство. Его отец — очевидно, властный, жестокий и глумливый человек — вылепил из сына того, кого я сейчас знаю.