Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Советский Всеволод - Страница 23

— Думаю, что по таким данным паспортный стол установит его без труда. Хоть живого, хоть покойника. Надо связаться с милицией Златоуста. Срочно.

— Обязательно. Это Рыжов. Его епархия, так сказать. Сейчас прикажу.

— Отлично. Но это не все.

— Слушаю.

— Мне необходимо связаться с Питоврановым. Есть важная информация.

— Понял. Когда?

— Да чем быстрее, тем лучше.

— Тогда сейчас попробуем?

— Превосходно.

Быстров взялся за огромный черный аппарат, стал вызванивать всякие инстанции: Амур, Неман, Байкал — такие имена зазвучали в переговорах со связистами. Наконец, лицо полковника стало напряженным, спина непроизвольно выпрямилась. И через несколько секунд молчания он произнес:

— Товарищ генерал? Здравия желаю. Полковник Быстров на проводе. Что? Да, все верно. Работы по графику. Узкие места ликвидируем по ходу дела. Приказ министра получили, секретная служба готовит список на ознакомление. Соколов? Здесь. Передаю трубку.

И передал.

— Соколов? — услыхал я знакомый голос, одновременно властный и доброжелательный.

— Я, товарищ генерал.

— Доложи о ходе расследования.

Я доложил, стараясь ничего не упустить. Длилось это минут пять. Питовранов слушал, не перебивая. Сказал, когда я закончил:

— По фактам ясно. Предложения?

— Просьба, товарищ генерал.

— Слушаю.

— По возможности надо бы установить двух упомянутых мной. Они москвичи. Скорее всего, преступники новой формации. Почти наверняка — связаны со спортом. Но известны только клички и словесные портреты.

— Это, как я понял, Таран, и… как его?

— Шарк.

— Да, — слышно было, как генерал усмехнулся. — Акула, значит?

— Именно так. Кстати, он у нас так в мертвецкой и лежит на покое. Можем фото сделать.

— Не помешает.

Видимо, Питовранов стал записывать, придерживая телефонную трубку плечом.

— Хорошо, — повторил он. — Постараемся выяснить. А теперь предложения.

Я рассказал о мерах, принятых по установлению Жмыха. Здесь-то как раз реальные шансы имелись.

— Понял, — завершил беседу Евгений Петрович. — Впредь информируйте меня регулярно. Не стесняйтесь звонить в любое время.

— Есть.

— Дайте Быстрова.

Владея Эзоповым языком бюрократии, я отлично понял Абакумова: по пустякам меня не дергать. Зато по важным пунктам сообщать немедленно. Какие пункты важные, какие нет — определяй сам, Соколов. Это часть управленческого искусства, коим владеть необходимо.

Что касается выявления личностей Шарка и Тарана, то я не сомневался: Питовранов подключит Лощилина. Старик — живой компьютер, правда, с одной программой. Зато превосходной.

Закончив разговор, Быстров брякнул трубку на рычаги.

— Что ж, поле задач есть, — улыбнулся он. — Работаем.

Тут же затрещал другой телефон. Начальник Базы схватил трубку, сперва слушал, лицо его мрачнело. И он разразился критикой:

— А теперь ты меня послушай. Работать ты еще не умеешь, вот что. Ты зачем мне звонишь? Слезы тебе вытереть? Так я вроде нянькой не работаю. Стоп! Молчи и слушай. Вопрос не моего уровня. Ясно? Решай сам. Голова у тебя как будто на месте. Образование? Высшее, все правильно. Вот и решай. А не решишь — освободим. Незаменимых у нас нет. Все!

Он с силой брякнул трубку. И тут же зазвонил третий телефон. Быстров чертыхнулся, сдернул трубку и с него.

— Анатолий Михайлович, — с легким металлом в голосе напомнил я. — Мы не закончили. А я спешу.

Быстров кивнул, отрывисто бросив в трубку:

— Слушаю! Кто?.. Алексей Федорыч, я сейчас занят. Освобожусь, сразу же перезвоню. Будь на линии. Понял? Никуда не отлучайся. Я перезвоню.

И отключился.

— Извините, Владимир Павлович! — развел руками. — Хозяйство огромное.

— Понимаю. Вот что: мне нужны личные дела на некоторых ваших сотрудников. Спокойно, без суеты просмотреть все, продумать. Но только так, чтобы никто не знал. Ничего! Ни одна лишняя душа.

— Будьте спокойны, — уверенно прозвучал ответ. — Начкадров у нас — кремень. На него можно положиться как на гранитный фундамент.

— Даже так.

— Да вы сейчас сами увидите. Пригласить его?

— Конечно.

Немолодой начальник отдела кадров — разумеется, чекист в штатском — Петр Пантелеймонович Лямзин действительно оказался из таких мужиков, на которых держится Вселенная. Незаметный Атлант. Он ничему не удивлялся, никаких вопросов не задавал. Вообще почти ничего не говорил. Слушал и вникал.

Я распорядился доставить мне в кабинет ряд личных дел. Так, чтобы в курсе этого был только он, начальник отдела.

— Значит, Петр Пантелеймонович, мне нужны дела следующих лиц…

И я назвал десять фамилий — и тех, которые меня в самом деле интересовали, и для отвода глаз. Дополнил:

— И сделать это надо так, чтобы никто, кроме нас с вами, об этом не знал.

Это было совсем не лишнее. Да, он и без этих слов все бы сделал без сучка-задоринки, кто же спорит. Но не сомневаюсь, что ему приятно было услышать от меня подтверждение его причастности к сфере, доступной только посвященным.

— Будет исполнено, — с достоинством сказал кадровик.

Сказал — сделал. Через недолгое время зашел ко мне в кабинет с портфелем.

— Ну, Петр Пантелеймонович, — поощрил я, — вы товарищ четкий. Правила знаете.

— А как же, — с неуловимой усмешкой сказал он. — Давно в системе. И без нареканий.

Услышав, что с ним приятно иметь дело, Петр Пантелеймонович ушел довольный. А я взялся просматривать документы.

Что мне это могло дать? Я пока и сам не знал, надеясь, что золотая искорка сама блеснет среди пустой породы. Всматривался, вчитывался, листал страницы.

Анкеты, фотографии, автобиографии, характеристики, копии дипломов… Все стандартное, обыденное, все сухим суконным языком. Родился, учился, защитился, женился… Имею, не имею, участвовал, не участвовал… Член партии, б/п…

Анкетные данные у всех чистейшие. Оно и понятно — сюда всем отборам отбор. Лишь разок у физика-теоретика Алексея Каргопольцева я встретил краткую отметку: отец осужден по статье 58 УК РСФСР. А вот какая мера осуждения — высшая, лишение свободы, ссылка? — указано не было.

В данном случае это могло значить лишь одно: молодой ученый… ага, 1919 года рождения — представляет собой очень ценный кадр. Закрыли глаза и на анкетное пятнышко, и на беспартийность. Взяли.

Я задумался, глядя на пласты бумаг, разложенные по столу.

Несмотря на фотографии, эти лица и имена не сливались для меня в живой человеческий образ, позволяющий судить о мотивах. Иначе — о демонах, живущих в той или иной человеческой душе. И не сольются. Нет у меня такой роскоши — запасов времени для тонкого психологического анализа. А документы вряд ли дадут больше, чем уже дали. Можно больше не листать.

Но все же я листал. Всматривался в лица — явно лица интеллектуалов, образованных людей, не имевшие в себе ровно ничего подозрительного. Вчитывался в строки анкет, характеристик, автобиографий. Тоже ничего подозрительного. Все, как на подбор, стали первыми учениками уже в начальных классах, рано проявили изрядные способности, закончили школы с блестящими аттестатами, поступили в вузы… Вообще, биографии отличников куда скучнее, нежели у преступников и авантюристов. Те иной раз читаешь как приключенческий роман.

Я улыбнулся этому, и тут же мой глаз зацепился за что-то не совсем то. Какой-то маленький заусенец. Ага, вот он. День рождения — 29 февраля 1921 года. Угораздило родиться в Касьянов день.

Кто это у нас? Ага, Ольховский Валерий Дмитриевич. Инженер-химик. Москвич. Попал в мой список, но не в список Трунова. Интересно…

Стоп. Стоп! Черт, как же я сразу не догнал⁈

Меня одновременно окатило жаром и холодом — совершенно дивное ощущение. Возможно, такое переживали гиганты мысли в момент самых великих открытий.

Я не гигант, но открытие совершил.

В 1921 году никакого 29 февраля быть не могло! Это же не високосный год. Високосный был предыдущий — 1920.