"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 189

Колонна ускорилась. Маячки, которые раньше двигались со скоростью медленного шага, теперь шли быстрее. Не бежали, нет, обращённые не умеют бегать, мицелий управляет телами грубо, как кукловод, который дёргает за все нити разом, но темп вырос, и расстояние, которое вчера выглядело как трое суток пути, теперь ощущалось как полтора — два, не больше.

На пятом теле импульс прошёл через сеть, и я держал контакт ровно столько, чтобы зафиксировать результат: обращённые за стеной копали с удвоенной скоростью, колонна на юго-востоке ускорилась ещё сильнее.

Я оторвал ладонь от корня и несколько секунд сидел на земле, уставившись на свои руки. Они подрагивали мелкой дрожью, которая не имела отношения к страху, а была обычной мышечной усталостью после десяти минут непрерывного контакта.

Из загона донёсся крик.

— Лекарь! Она опять!

Я встал и побежал к загону. У щели между брёвнами внутренней стены уже стоял Ормен, прижавшись лицом к дереву, и его пальцы впивались в кору так, что побелели костяшки.

— Числа, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, пустым, и именно эта пустота пугала больше крика. — Она говорит числа.

Я прижался к соседней щели. Девочка сидела на шкуре, прямая, как столб, и левая половина её лица двигалась отдельно от правой. Левый глаз смотрел на юго-восток, сквозь стену загона, сквозь частокол, сквозь лес. Правый был зажмурен, и по правой щеке бежала слеза — медленная, оставляющая на грязной коже блестящую дорожку.

Левая губа шевельнулась:

— Пятьдесят восемь. Юго-восток. Полтора дня.

Пауза. Вдох, и на выдохе, уже правой стороной рта, тихо, по-детски:

— Папа, больно…

И снова левая:

— Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Было шестьдесят два с юго-востока, стало пятьдесят восемь: четверо по дороге сдохли — тела обращённых не вечны, мышцы разрушаются, связки рвутся, и мицелий не умеет чинить то, что сломалось, а только выжимать ресурс до последней капли. Но ускорение было вдвое. Три дня сжались в полтора. Мы сожгли пять маяков и выиграли тишину на северной стене, а потеряли сутки запаса времени.

Ормен стоял у стены, и в его глазах, когда он повернулся ко мне, не было вопроса. Он давно перестал спрашивать. Он просто ждал, что я скажу, и в его ожидании было больше доверия, чем в любых словах, и больше тяжести, чем я мог выдержать.

— Они ускорились, — сказал ему. — Сжигание подействовало как сигнал тревоги. Чем больше убиваем, тем быстрее придут остальные.

Ормен кивнул и сел обратно к костру. Положил руку на лоб спящей дочери.

…

Аскер выслушал меня на крыльце своего дома, стоя, скрестив руки на груди, и масляная лампа у перил бросала рыжие блики на лысый череп и шрам на щеке. Бран стоял рядом, и от него пахло дымом, сажей и чем-то сладковатым, от чего хотелось отвернуться.

— Объясни, — сказал Аскер.

Я объяснил так, как объяснил бы на утренней конференции.

— Убийство узла обращённого генерирует импульс через корневую сеть — низкочастотный, в радиусе пятнадцати-двадцати километров. Сеть не разумна, у неё нет воли и злости, но она реагирует как иммунная система: потеря узла — это сигнал тревоги, и ближайшие узлы бросаются к месту потери, как белые кровяные тельца к ране. Мы сожгли пятерых, и армия с юго-востока ускорилась вдвое. Было три дня, стало полтора. Если бы мы сожгли всех двадцать восемь за стеной, армия была бы здесь к вечеру.

Бран смотрел на свои руки, на сажу, въевшуюся в трещины ладоней. Он молчал десять секунд, а потом поднял голову и спросил:

— Значит, мы их даже убить не можем?

В его голосе не было отчаяния. Бран не из тех, кто отчаивается. Но была горечь — тяжёлая, густая, как сажа на его руках. Горечь человека, который потратил полночи, вынося мёртвые тела за стену и обливая их смолой, а теперь узнал, что каждый костёр приблизил смерть, которую он пытался отодвинуть.

— Можем, — ответил я. — Но каждый убитый — это маяк, который перед смертью кричит «сюда». Нужно не убивать узлы, а ослепить их. Или ослепить то, что ими управляет.

— Красножильник, — произнесла Кирена.

Я не видел, когда она подошла. Она стояла у угла дома, прислонившись плечом к бревну, и её лицо было в тени, так что виден был только контур скулы и блеск глаз.

Я кивнул.

— Красножильник. Его сок блокирует хеморецепцию мицелия, обращённые перестают «видеть» обработанный участок. Вчера я обмазал два метра южной стены, и все шестеро, которые копали под ней, переместились к необработанным брёвнам. Они не ушли, не испугались, просто перестали замечать этот участок. Для сети его не стало.

— И сколько тебе нужно?

— Минимум тридцать веток, чтобы покрыть периметр. Собиратели нашли три куста на восточном склоне, у жёлтых камней.

— За стеной, — сказал Аскер, и это не было вопросом. — Где двадцать восемь тварей.

— Двадцать восемь и ещё подкрепление на подходе. Но если мы не выйдем за красножильником, через полтора дня стена упадёт, а через два нас обложат со всех сторон, и выходить будет некуда.

Аскер смотрел мимо меня, на двор, на загон у восточной стены, на навесы, под которыми спали зелёные, на вышку, где маячил силуэт часового. Он считал людей, время, шансы.

— Завтра, — сказал он наконец. — На рассвете. Тарек ведёт, ты показываешь, двое из зелёных несут. Кирена, подбери двоих покрепче. Бран, ворота откроешь и закроешь, и пока они снаружи, никто больше не выходит — ни одна душа.

Бран кивнул. Кирена отлипла от стены и ушла к навесам бесшумно, как тень. Аскер повернулся к двери, но остановился.

— Лекарь. — Он не обернулся, и я видел только его спину — широкую, ссутуленную, с тёмным пятном пота между лопатками. — Если вы не вернётесь, у нас хватит гирудина и бульона на три дня. После этого все жёлтые перейдут в красную, и я прикажу Дрену закрыть загон снаружи. Ты понимаешь, что это значит.

Я понимал. Это значило, что больных запрут за стеной и оставят умирать, а потом обращаться, а потом копать ту же стену, но уже с другой стороны. Это значило, что женщина с пустыми руками, и мальчик, и Ормен, и подросток с перевязанной рукой — все они станут частью сети, и никто не придёт за ними. Это значило арифметику, в которой человеческая жизнь стоит ровно столько, сколько стоит ресурс, необходимый для её поддержания.

— Я вернусь, — сказал я.

Аскер кивнул, не оборачиваясь, и ушёл в дом.

…

К полудню дым рассеялся, но запах остался, въелся в доски стены, в землю, в одежду. Я стоял на крыльце дома Наро, выдавливая сок из предпоследней ветки красножильника в глиняную плошку, когда услышал шаги.

Тяжёлые, неровные, с характерным стуком палки о доски: длинный шаг левой ногой, короткий правой, удар палки, пауза. Я узнал их раньше, чем увидел того, кто их делал, потому что этот ритм за последние недели стал таким же привычным, как пульс собственного сердца.

Варган стоял у нижней ступеньки крыльца. Он похудел настолько, что скулы обострились и стали похожи на два камня, обтянутых кожей, а борода, которую он всегда стриг коротко, ножом, отросла неровными клочками. Правая нога обмотана повязкой поверх лубка, и он опирался на палку из ясеня, которую Бран вырезал ему, когда стало ясно, что лежать Варган не станет ни при каких обстоятельствах. Глаза запали, кожа вокруг них потемнела от недосыпа. Но стоял он прямо, и взгляд был ясный, и ни в позе, ни в голосе не было ничего, что просило бы сочувствия.

— Пришёл проверить швы, — сказал он.

Я посмотрел на него, он посмотрел на меня, и мы оба знали, что швы в порядке — проверял их через витальное зрение вчера, рана затягивалась чисто, «Чёрный Щит» держал, воспаления не было. Но это не важно. Дым от сожжённых тел поднимался над северной стеной, и крики из загона были слышны через весь двор, и Варган не из тех людей, которые лежат, когда мир вокруг них горит.

— Заходи, — сказал я и посторонился.

Он поднялся по ступеням медленно, переставляя палку с методичной точностью человека, который заново учится ходить и не собирается делать вид, что это даётся ему легко. Горт метнулся с табуретки, освобождая место, но Варган качнул головой и сел на край кровати Наро, вытянув раненую ногу и положив палку рядом.