"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 188

Аскер молчал десять секунд, после чего заговорил:

— Утром. На рассвете, до того как загон проснётся. Бран, выносишь за северную стену, там обращённых меньше всего — четверо, и от загона дальше. Смола, огонь, быстро — не растягивай. Кирена, проследи, чтобы никто из загона не видел дым. Если спросят, то скажешь, жгли мусор. Лекарь, если сеть отреагирует на потерю маяков, я хочу знать сразу.

Бран кивнул. Кирена кивнула. Я кивнул.

Совет разошёлся молча, без прощаний, и только Тарек задержался у стены, глядя мне вслед.

Я пошёл к южной стене.

…

Ночь была тёплой и безветренной, и под кронами стоял тот густой, неподвижный воздух, в котором каждый звук разносился далеко: кашель из загона, храп кого-то из зелёных, скрип досок под ногами часового на вышке. И под всем этим скрежет — ровный, механический, нечеловечески точный.

Южный участок стены, обработанный красножильником утром, был тих. Обращённые обходили его, как обходили весь день. Я проверял через контур каждые два часа, и ни один маячок не приближался к пропитанному бревну ближе, чем на полтора метра. Впервые за дни южная стена не вибрировала, и я мог сидеть у неё, прислонившись спиной к шершавому дереву, и не чувствовать чужих рук в земле под собой.

Я опустился на землю, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень, торчавший из-под фундамента, и закрыл глаза.

Контур замкнулся на втором вдохе.

Направил поток точно в рубец, как направляют луч фонарика в темноте: узко, сосредоточенно, не размазывая по площади. Фиброзная ткань ответила пульсацией.

Я держал поток на рубце четыре минуты. Чувствовал, как тепло расходится от точки контакта, как тепло рук, приложенных к больному месту. Пограничная зона отзывалась на энергию потока, впитывала её, и где-то на границе ощущений мне показалось, что полоска живой ткани расширилась, но вектор был, и я его чувствовал.

Потом оторвал ладонь от корня.

Контур оборвался. Внешняя подпитка прекратилась, и водоворот остался один, на собственной инерции.

Я положил ладонь обратно на корень, стабилизировал контур и открыл глаза.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Культивация: Прогресс]

Порог 1-го Круга Крови: 36% (+2%)

Автономная циркуляция: 13 мин 40 сек

Фиброзный рубец: живая пограничная зона расширена на 0.3 мм

Новый эффект: «Тихая зона». При медитации в области действия репеллента подавление внешних витальных помех снижает потери энергии на 15%

Если я буду продолжать каждый день, по четыре минуты прицельного воздействия, то через месяц пограничная зона расширится на сантиметр, и рубец, который убил бы меня в прошлой жизни, начнёт сокращаться.

Если я проживу этот месяц.

Закрыл глаза, прижавшись затылком к бревну, и несколько минут просто сидел, слушая ночь. Факелы на вышках горели тускло. Из загона доносилось бормотание, кто-то из жёлтых бредил во сне, и его голос поднимался и опускался — бессмысленный, бесконечный, похожий на молитву.

Крик Дагона разорвал тишину.

Этот звук пробил стену загона, пробил брёвна частокола, пробил ночной воздух и ударил меня в солнечное сплетение, как удар кулака.

Я вскочил и побежал к загону. Ноги слушались плохо после долгого сидения, и левая лодыжка подвернулась на неровности, но я удержался и добежал до внутренней стены за десять секунд. Прижался к щели между брёвнами.

Дагон стоял над полуобратившимся ребёнком. Девочка сидела на шкуре прямо, как кукла, которую посадили и забыли. Правый глаз зажмурен, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях, но левый глаз открыт — чёрный с серебристыми прожилками, и он смотрел не на восток, как все предыдущие разы.

Он смотрел на север.

Левая губа девочки двигалась отдельно от правой, как у марионетки, которой дёрнули одну нить. Голос — не детский, не взрослый, никакой, просто звук, сформированный мышцами, которыми управлял не мозг:

— Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Пауза. Дагон стоял и слушал, и его лицо в свете единственного факела казалось вырезанным из дерева.

Потом левая губа дёрнулась снова:

— Каменная Лощина. Все.

Тишина.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками, и его лицо было пустым, выгоревшим, лицом человека, который за один день узнал о гибели своей деревни и о том, что его дочь стала ретранслятором сети, и у которого не осталось эмоций, чтобы реагировать на новое сообщение. Он просто сидел и смотрел перед собой, и в его глазах было то же выражение, что было утром у шестилетнего мальчика — терпение.

Каменная Лощина на севере. Я знал это из разговора с Киреной.

Сто четырнадцать обращённых с севера. Шестьдесят два с юго-востока. Двадцать восемь уже здесь, у стен.

Итого через двое суток — сто семьдесят шесть.

Я прижал ладонь к стене загона. Через контакт с корнем потянулся на север, выжимая из витальной сети максимум информации, расширяя восприятие до предела, дальше, ещё дальше, на самый край слышимости.

И там, где корни здоровых деревьев ещё передавали сигнал, а сигнал больных уже глох и рвался, я почувствовал их — десятки маячков, идущих через мёртвый лес в одном ритме.

Они шли с двух сторон — юго-восток и север. Два потока, сходящихся на Пепельном Корне, как два рукава реки сходятся в одну.

Кольцо замыкалось.

Я убрал руку от стены и сел на землю, прижав спину к брёвнам загона. Из-за стены доносилось дыхание спящих — неровное, хриплое, перемежающееся кашлем. Факел на вышке трещал. Скрежет из-за внешней стены не прекращался, и теперь к нему прибавились два новых маячка.

Мне нужно два дня, чтобы сварить достаточно репеллента, укрепить стену и найти способ разорвать сеть. Иначе… Иначе мы всё умрем.

Смола занялась с третьей попытки.

Бран поджёг факел от угольев, которые принёс в глиняном горшке, и поднёс пламя к первому телу. Смола, которой облили бревна-носилки, сначала зашипела, выбросила густой чёрный дым, потом вспыхнула. Огонь побежал по ткани, в которую было завёрнуто тело, и через несколько секунд от костра потянуло тем запахом, который невозможно спутать ни с чем: горящая плоть — сладковатый, тяжёлый, забивающий ноздри и оседающий на языке жирной плёнкой.

Я стоял у южной стены, в шестидесяти шагах от северного проёма, прижав левую ладонь к корню. Контур замкнулся на втором выдохе, и водоворот в солнечном сплетении выбросил восприятие за пределы тела, за пределы стены, в бурлящую паутину витальной сети.

Первое тело погасло.

Я почувствовал это не глазами и не ушами, а тем новым органом чувств, который вырос за последние недели на стыке медитации и отчаяния: маячок в голове обращённого — тот ровный, медленный пульс на частоте тридцати ударов в минуту, который связывал каждого из них с общей сетью, дрогнул, ускорился до сорока, до пятидесяти, и на долю секунды стал оглушительно громким, как последний крик, а потом оборвался. Но в момент обрыва через корневую сеть прошла волна — низкочастотный импульс короткий и яростный, похожий на удар ладони по натянутой струне.

Все двадцать восемь маячков за стеной замерли.

Полсекунды абсолютной тишины, в которой не скреблись руки, не шуршала земля, не ритмично покачивались тела. Полсекунды и потом движение возобновилось, но темп изменился — если раньше они копали в ритме медленного шага, то теперь темп ускорился, и скрежет из-за стены стал чаще, настойчивее, как стук пальцев по столешнице, когда человек теряет терпение.

Бран облил следующие носилки свежей порцией смолы, и факел коснулся ткани. Огонь рванулся вверх жаднее, чем в первый раз, и маячок второго обращённого прошёл тот же цикл — ускорение, крик, обрыв, но импульс был сильнее, и я физически ощутил его как толчок в грудь, как будто кто-то хлопнул меня по рёбрам ладонью изнутри.

Двадцать восемь маячков за стеной дёрнулись, и двадцать восемь пар рук скребли землю ещё быстрее.

А потом я потянулся дальше, на юго-восток, туда, где два дня назад витальное зрение зафиксировало шестьдесят два маячка, движущихся к Пепельному Корню колонной, и от того, что я увидел, во рту пересохло.