Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 6

Он парит, выискивая цель.

– Не двигаться! – шепчу я, вжимаясь в землю.

Лёха поднимает голову. Он смотрит на дрон, потом на меня, на наших ребят, залёгших неподалёку. В его глазах безумие.

– Нет! – я кричу, но уже поздно.

Он резко вскакивает во весь рост и бежит прочь от окопа, прочь от нас, пересекая открытое поле. Он бежит, неестественно высоко поднимая колени, как манекен на верёвочках, крича что-то нечленораздельное, привлекая внимание.

Дрон, словно хищник, уловивший движение, резко развернулся и понёсся за ним. Его гул стал громче, настойчивее.

– Поворачивай – ору я изо всех сил, стреляю по дрону, но Алёха только прибавляет скорости.

Неожиданный хлопок. Сухой, чёткий, без эха. Он негромкий, но он начисто перекрывает весь грохот вокруг. Я вижу, как тело Алёхи дёргается, подброшенное взрывной волной, и мягко, как будто невесомо, падает на землю.

Я не помню, как полз. Колючки бурьяна рвут камуфляж и кожу, но я не чувствую боли. В ушах стоит оглушительная тишина, хотя мир вокруг продолжает рушиться. Я дополз, переворачиваю его. Он на удивление цел, лишь тёмное, быстрорастущее пятно расползается на груди.

– Лёха... – мой голос срывается на хрип. – Держись, санитары уже... Держись, чёрт тебя дери!

Его глаза открыты, он смотрит на меня, и губы его шевелятся.

– Зачем, дурак? – шепчу я, сжимая его плечо. – Зачем ты рванул? Я же отдал приказ... сидеть в окопе...

Он делает короткий, хриплый выдох.

– Да ладно вам... товарищ командир... – шепчет, и в уголке его глаза дрожит какая-то странная, мальчишеская усмешка. – Зато... умру героем...

Его пальцы сжимают мою руку.

Взгляд его стекленеет, устремляясь куда-то в небо, сквозь дым и пелену. Рука разжимается. Тишина, которая окружает нас, вдруг взрывается новой волной обстрелов.

И сквозь грохот я начинаю слышать другое. Детский плач. Навзрыд. И её голос. Надин. Испуганный, дрожащий.

– Архип, Архип...

Надя? Мысль пронзает мозг, как раскалённая спица. Что она здесь делает? Её же убьют!

Я судорожно оглядываюсь. Поле. Дым. Трупы в камуфляже. Никакой Нади. Никакого ребёнка. Но плач становится всё громче. Она где-то рядом. С сыном.

Панический ужас, в тысячу раз сильнее страха за себя, сжимает горло. Я кричу, вжимаясь в землю:

– Надя! Ложись! Ложись, не поднимай головы! Слышишь меня?!

Меня кто-то трясёт. Сначала слабо, потом сильнее. Руки. Чьи-то руки хватают меня за плечи, трясут.

– Архип! Прекрати! Ты дома! Дома!

Я выныриваю. Резко, с одышкой. В глазах стоит дым, но я уже вижу сквозь него. Потолок. Нашу спальню. И её лицо. Надино. Бледное, испуганное, с широко раскрытыми глазами.

Она стоит над кроватью, её пальцы впились в мои плечи. Мы оба тяжело дышим.

Не думая, почти не осознавая, я резко поднимаюсь, хватаю её и притягиваю к себе, заковывая в объятия так сильно, будто пытаюсь вдавить её в себя, спрятать от всего мира. Она вскрикивает от неожиданности, но не вырывается. Я прижимаюсь щекой к её волосам, вдыхая знакомый её запах, самый любимый, и он вытесняет из ноздрей призрачный смрад гари и крови.

Тело дрожит мелкой дрожью. Я не могу говорить. Просто держу её, чувствуя под ладонями тёплые, живые лопатки, слушая её учащённое дыхание. Она молчит. Не обнимает в ответ, но и не отталкивает.

– Архип, там Стёпа плачет. Отпусти, – я не могу разжать объятия. Кажется, если я отпущу, она растворится в дыму, который всё ещё стоит перед глазами, и я останусь один на этом проклятом поле.

Моё дыхание выравнивается, но в висках всё ещё стучит адреналин. Тело помнит каждый удар взрывной волны, каждый осколок, впивающийся в землю рядом.

Надя замерла в моих руках, напряжённая и хрупкая. Её молчание давит сильнее любых слов. Я чувствую, как бьётся её сердце – частый, испуганный стук. Оно бьётся. Она жива. Это единственная мысль, которая пробивается сквозь хаос.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие её запахом – чистым, домашним. Он как якорь, который возвращает меня из того ада в эту тёмную спальню. В реальность, где есть она, тёплые простыни и тишина за окном.

Во рту знакомый горький привкус. Не от дыма. От чего-то другого, что я ношу в себе постоянно. Я не могу сказать ей. Не должен. Нельзя перекладывать свой груз на её хрупкие плечи. Этот кошмар – только мой. Как и вина. То что я сделал сегодня.

Я хочу, чтобы она была рядом. Прижимая к себе, словно пытаясь вдавить в память это ощущение – тепла, жизни, мира. Чтобы потом, когда снова закрою глаза, видеть не дым и кровь, а её лицо.

Она слегка поворачивает голову, её щека касается моей. Молча.

Я глажу её волосы. Жёсткие, грубые движения. Я не умею по-другому. Нежность – это не про меня. И сейчас это всё, что я могу дать.

– Архип, – повторяет Надя жёстче.

Я делаю над собой усилие и выпускаю её. Она тут же отшатывается испуганно. Подхватывает сына и уходит из комнаты. Я напугал её. И днём и сейчас. Мне хочется вернуть всё назад. Хочется исправить, стать другим. Но мне это не под силу. Во мне совсем не осталось ничего человеческого.

(Надя)

Резкий, дикий крик разорвал ночную тишину. Я вздрогнула и села на кровати, ещё не понимая, что происходит, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом в своей кроватке плакал испуганный Стёпа.

– Тихо, тихо, солнышко, – прошептала я, срываясь с постели и подхватывая его на руки. Он прижался ко мне, весь напряжённый, его маленькое тельце дрожало.

Из зала доносились приглушённые, жуткие звуки. Скрип половиц. Глухое бормотание. Короткий, отрывистый приказ. Я осторожно, крадучись, подошла к двери и заглянула в комнату.

Архип стоял посреди зала, освещённый полоской лунного света. Его мощная фигура была сгорблена, он неестественно присел, будто что-то искал на полу, потом резко рванулся вперёд, сделав несколько странных, скользящих движений, как будто полз по-пластунски. Потом замер и снова крикнул, уже громче, отчаяннее: «Ложись!»

Меня бросило в холодный пот. ПТСР. Я слышала про это. У дядьки после Чечни было похожее, только в пьяном угаре он ещё и за нож хватался. Его жена с детьми к нам не раз прибегала посреди ночи.

Страх сковал меня. Подходить к нему сейчас, в этом состоянии, когда он не отдаёт себе отчёта в действиях, было опасно. Я боялась не за себя – я боялась, что в припадке он может нечаянно поранит Стёпу.

Я отступила назад, покачивая сына, успокоила его, пока он не начал просто тихо хныкать. Потом посадила его в манеж, откуда он не мог выбраться, и только тогда, сжав кулаки, чтобы не выдать дрожь, снова подошла к Архипу.

Он стоял на коленях, что-то беззвучно шепча, его плечи были напряжены до предела. Он напоминал загнанного зверя, готового броситься в любой момент.

– Архип, – осторожно позвала я не приближаясь. – Архип, ты дома.

Он не реагировал. Я сделала шаг и легонько тряхнула его за плечо.

– Архип! Проснись!

Он вздрогнул, словно от удара током, и его голова резко повернулась ко мне. В глазах был дикий, неосознанный ужас, который медленно стал уступать место растерянности. Он вынырнул. Он увидел меня.

И в следующее мгновение рванулся ко мне и обнял. Он прижал меня к себе с такой силой, что мне стало нечем дышать. Его руки сомкнулись на моей спине, как стальные обручи. Я не могла пошевелиться.

– Ты здесь, – хрипло шептал мне в ухо. – Ты здесь... Я боялся... Боялся, что ты не здесь.

Он дрожал. Вся его мощная, казавшаяся такой несгибаемой фигура дрожала, как в лихорадке.

– Ты одна у меня... только ты... – он прижимался щекой к моим волосам, и его слова были обрывистыми, спутанными. – Не смогу... если с тобой что-то... не смогу...

В горле у меня встал ком. Слёзы подступили к глазам, предательские, жалостливые. Это был тот самый мужчина, которого я любила. Тот, кто был моей опорой. Сломленный, напуганный, беспомощный. И его страх был таким искренним, таким... человеческим.