"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Ло Оливер - Страница 664

И тогда, когда я уже начал думать, что это никогда не кончится, из врат появилась Высшая Нежить.

Это была не просто ожившая мертвечина. Произведение искусства, сотканное из кошмара и ненависти. Женская фигура, высокая и неестественно стройная, облаченная в саван из струящегося, как дым, черного шелка. Ее кожа была алебастрово-белой, идеально гладкой, и сквозь нее просвечивали темные прожилки, словно корни ядовитого растения. Лица не было видно — его скрывала вуаль из того же черного шелка, но из-под нее струился холодный, серебристый свет, падавший на лед у ее ног. Вместо рук у нее были длинные, изящные лезвия из черного обсидиана, отполированные до зеркального блеска.

Она не скрипела и не стонала. Парила над землей, не касаясь льда. От нее веяло не слепой яростью, а холодным, расчетливым интеллектом. Древней, бездушной злобой.

— Наконец-то, — прошептал я, и в моем голосе впервые за весь бой прозвучала тень интереса…

Глава 4

Высшая, от которой веяло древностью, остановилась в десяти метрах от меня. Мертвяки вокруг почтительно замерли, затихли, словно отдавая ей дань уважения.

— Ты… не отсюда, — прозвучал ее голос. Он был подобен звону тончайшего хрусталя, разбивающегося о камень. Красиво и смертельно. — Твоя душа… Она пахнет иными мирами. И Пустотой. Ты не должен быть здесь.

— Об этом не тебе судить, кусок мертвой плоти! Ты тоже здесь нежеланная гостья, — ответил я, не двигаясь. — А я сегодня решил быть именно здесь, на твоем пути.

— Глупец! — серебристый свет из-под вуали вспыхнул ярче. — Ты думаешь, твой лед остановит меня? Я — Плакальщица. Я старше твоих самых древних городов. Я хоронила империи, пока твои предки еще лазали по деревьям…

— И сегодня ты похоронишь саму себя, — нетерпеливо прервал я ее пафосную речь. — И хватит болтать впустую — у меня еще много дел.

И она двинулась. Не шагом. Не левитируя. Просто исчезла в одном месте и появилась в другом, прямо передо мной. Ее обсидиановые руки-лезвия описывали в воздухе изящные, смертоносные дуги. Они стремились резать не плоть — их целью была сама душа.

Но моя защита помогала не только от подобных покушений на душу. Она хранила от всего. От самой реальности.

Лезвия со свистом вонзились в ледяное поле вокруг меня. И… остановились. Воздух затрещал, по невидимому барьеру поползли синие молнии. Плакальщица отпрянула с легким, удивленным шипением. Ее лезвия покрылись инеем.

— Не может быть… — прошептала она.

— Может, — ответил я просто, пожав плечами.

И впервые за весь бой я пошел в атаку. Уверенно, не напрягаясь, с выражением скуки на лице. Я просто шагнул к ней, резко сокращая расстояние между нами. И с этим единственным шагом лед вокруг нас взорвался.

Просто рванул волной сковывающей все тишиной абсолютного нуля. Тысячи ледяных игл разного размера, острых как бритва, выросли из земли, из воздуха, из самого пространства. Они пронзили саван Плакальщицы, ее алебастровую кожу. Она завизжала — высоко, пронзительно, уже не тем бьющимся хрустальным перезвоном, а как раздираемый металл. Ее тело начало покрываться толстой коркой синеватого льда. Она изо всех сил пыталась вырваться, пронзительно визжала, ее обсидиановые лезвия бессильно царапали и ломались о лед, который нарастал с невероятной скоростью.

— Ты!.. Что ты такое⁈ — ее голос был полон не только боли, но и животного ужаса.

— Я — конец, — сказал я, глядя, как последние всполохи серебристого света гаснут под наступающим льдом.

Через мгновение передо мной стояла лишь изящная, ужасающая ледяная статуя. Я щелкнул пальцами, и статуя рассыпалась на миллионы сверкающих осколков, которые затем испарились в черный дым, тут же поглощенный силой Пустоты.

С ее гибелью врата Нави дрогнули. Шепот стих. Черная арка начала сжиматься, как рана, которая наконец-то затягивается. Последние мертвяки, оставшиеся без вожака, замерли в нерешительности, а затем были добиты все тем же неумолимым холодом.

Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском оседающего льда. Переулок был уничтожен. Стена вокзала покрыта толстым слоем инея, булыжники мостовой скрыты под сугробами ледяной пыли. Ни тел, ни следов битвы — только стерильная, мертвая зима посреди летнего вечера.

Я почувствовал легкую усталость. Лишь легкую, как после долгой прогулки. Я развернулся и пошел прочь.

Из темноты полуразрушенного здания вышла Наталья. Лицо ее было бледным, глаза огромными. Она смотрела на ледяной апокалипсис, который я устроил, потом на меня.

— Все… кончено? — ее голос дрожал.

— Здесь — да, — кивнул я, проходя мимо. — Они не представляли угрозы. Просто шум. Фон. Слабаки.

Она молча последовала за мной, обходя ледяные наросты. Мы вышли на набережную. Воздух здесь был чистым и свежим. Река текла, как ни в чем не бывало. Где-то слышался лай собак.

Я остановился, глядя на воду. Никакого триумфа не было. Никакой гордости. Была лишь пустота и холод, которые я всегда ношу с собой. И тихое, невысказанное знание, что такие стычки — лишь предвестие. Разминка перед настоящей войной, которая все еще ждала меня впереди.

— Ничего не изменилось, — тихо сказала Наталья, глядя на мирный город.

— Изменилось, — поправил я ее, чувствуя, как сила Пустоты внутри меня успокаивается, возвращаясь в состояние бдительного сна. — Их больше нет. А мы идем дальше. Иногда это и есть единственная возможная победа.

Тишина после ледяного побоища у вокзала была обманчивой, хрупкой, словно тонкая корка льда на поверхности темной воды. Мы с Натальей прошли всего пару кварталов, направляясь к старому городскому храму, который надо было разрушить — ну, или нет. Все же он может мне еще пригодиться, когда я призову сюда Мавку, которая теперь вернула имя и откликается на Кострому.

Город Кострома, богиня Кострома — символично, как по мне. Поэтому с разрушением торопиться не буду.

Воздух все еще пах рекой и хлебом, но теперь в него вплетался едва уловимый, сладковатый запах тления — призрачный шлейф от только что закрывшихся врат.

— Кажется, стихло, — тихо произнесла Наталья, все еще нервно поглядывая по сторонам. Ее рука не отпускала мою, словно ища опоры.

— На время, — буркнул я, чувствуя под ногами не твердую почку, а зыбкую, больную плоть этого мира.

Навь не отступила. Она просто перегруппировывалась. Я чувствовал ее холодные щупальца, прореживающие реальность в поисках новой слабой точки.

— Идем быстрее.

Но спокойно уйти не получилось.

Сначала завыла сирена. Пронзительный, леденящий душу звук, разорвавший послеполуденную идиллию. Он плыл над крышами, эхом отражаясь от стен, нарастая, превращаясь в сплошной вой, полный одного смысла: «Бегите! Спасайтесь!»

Затем, словно по команде, пространство города начало рваться.

Это не было одним-двумя разрывами, как у вокзала. Начался апокалипсис. В десяти, двадцати, пятидесяти метрах от нас — в стенах домов, посреди мостовых, на стенах магазинов — заколебался воздух. Он гудел, как растревоженный улей, и рвался, оставляя после себя черные, зияющие шрамы. Из этих ран в мир живых хлынул леденящий ветер Нави и повалила нежить. Не десятками. Сотнями. Тысячами.

Город погрузился в хаос. Из динамиков неслась запись, призывающая граждан к эвакуации. Люди высыпали на улицы, крича, плача, толкая друг друга. Кто-то бежал, не разбирая дороги, кто-то замирал на месте в ступоре, глядя на выползающих из-за угла костяных солдат с горящими глазницами.

И почти сразу же на улицы вышли защитники. Не только городская стража в синих мундирах с карабинами, стреляющими освященными зарядами. Со всех сторон, из подворотен, с крыш, спускались охотники. Люди в потертых кожаных плащах, с арбалетами и серебряными клинками, их лица были суровы и сосредоточены. С ними шли маги — не аристократы в шелках, а боевые заклинатели в практичных одеждах, с посохами, на вершинах которых уже загорались сферы очищающего огня или сгущались шары молний.