"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Ло Оливер - Страница 639

Она сидела, опустив глаза, ее пальцы нервно переплелись на столе. Нана смотрела на меня с тревожным ожиданием. Я отпил последний глоток того самого коварного вина, чувствуя, как его тепло придает мне решимости. Пора. Пора заканчивать с пустыми разговорами и переходить к делам. К единственному, что имело для меня в этом доме значение.

Я отодвинул свой кубок, звук стекла о дерево прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Затем я перенес свой взгляд на Софию. Прямой, открытый, без тени императорского величия или светской игры.

— Так ты не ответила на мой вопрос, София, — обратился я к замершей от моего вопроса девушке. Мой голос прозвучал тише, но в нем не было и тени снисхождения. — Чего ты сама хочешь?

Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Была глубокая, сосредоточенная серьезность. Весь наш ужин, весь этот вечер был лишь прелюдией к этому единственному, самому важному моменту. И теперь он настал.

Тишина, последовавшая за моим вопросом, стала тягучей и плотной, как смола. Она вобрала в себя тиканье старых часов в углу, прерывистое дыхание Наны и даже, казалось, заглушила шум города за стенами особняка. София сидела, уставившись на свои пальцы, сплетенные в тугой узел на коленях. Я видел, как под тонкой кожей ее век пульсирует жилка, как напряжены мышцы ее изящной шеи. Она была похожа на струну, которую вот-вот сорвет отчаянным аккордом.

И она сорвала. Глубоко вздохнув, будто ныряя в ледяной омут с головой, она подняла на меня взгляд — темный, прямой, лишенный всякого лукавства или кокетства.

— Я хочу быть с тобой.

Слова прозвучали тихо, но с такой обжигающей искренностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. В них не было подобострастия, не было расчета на милость императора. Это было заявление. Факт. Простой и неоспоримый, как восход солнца.

Рядом раздался резкий, придушенный вздох. Нана в ужасе смотрела на внучку, ее лицо вытянулось.

— София! — вырвалось у нее, переполненной светского ужаса. — Как можно так… прямо!

Меня эти условности, театр приличий, которые были второй кожей для таких, как Нана, в этот миг не интересовали абсолютно. Я услышал то, что хотел услышать. То, на что даже не смел по-настоящему надеяться. В груди что-то ёкнуло — горячее и острое, как тот острейший нож, что не раз оказывался в теле врага.

Я не стал улыбаться. Не стал кивать с снисхождением. Я смотрел на нее так же прямо, как и она на меня.

— Тогда я приглашаю вас посетить Новгород, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно и ясно, отчеканивая каждое слово. — Там, вдали от здешних стен и прошлых тягот, мы сможем познакомиться поближе. Чтобы понять… Не является ли это желание сиюминутной слабостью, рожденной от благодарности или потрясения.

Я видел, как Нана открыла рот, желая, несомненно, что-то сказать — о расходах, о неприличности такого предложения, о чем угодно. Я мягко, но непререкаемо поднял руку, останавливая ее.

— Ваше путешествие будет оплачено мной лично. И не спорьте, баронесса, — я посмотрел на нее, позволив в взгляде на миг мелькнуть тому самому императорскому приказу, что не терпит возражений. — Раз вы мои гости, значит, ваш досуг — на моей ответственности.

Баронесса, поймав мой взгляд, замолчала, сглотнув протест. Ее мир рушился, но рушился с такой фантастической роскошью, что сопротивляться было и бессмысленно, и страшно.

Я повернулся к Софии, снова становясь просто Мстиславом.

— Жду вас через неделю. Этого времени, полагаю, достаточно, чтобы собраться. По приезде сразу наберите меня. Или, вот еще, — я продиктовал номер Веги. — Меня могут отвлечь дела — время императора принадлежит всем, кроме него самого. Это номер моей начальницы охраны, Веге — я ее предупрежу. Так что смело к ней обращайтесь, если не получится дозвониться до меня. Я не говорю, что так будет, но все возможно. И да, я же не сказал самого главного — София, я так же хочу, чтобы ты была рядом. Со мной. Не как игрушка, не как подданная, а как верная спутница, что будет со мной и в радости и горе.

Нана ахнула — по сути, я сейчас сделал предложение руки и сердца ее внучке. А София мило покраснела, опустив глаза. Но я-то видел, как она улыбается.

Я отодвинул стул, собираясь подняться.

— А сейчас мне пора. Чую, Разумовский уже рвет и мечет, не имея от меня вестей. Империя без императора — как корабль без руля, к сожалению.

— Уже уходишь? — вскрикнула София, вскакивая с места.

В ее голосе прозвучала такая искренняя, почти отчаянная нота, что я остановился. Она подошла ко мне ближе, и я почувствовал легкий, тонкий аромат полевых цветов, исходящий от нее.

— А можно… ты… задержишься еще хотя бы на часок? — попросила она, и снова румянец залил ее щеки, но взгляд не отвела. — Мне нужно с тобой поговорить. И кое-что рассказать. Наедине.

— София! — это был уже не просто испуг, а настоящий ультиматум в голосе Наны. Ее глаза сверкнули гневом и страхом.

Но София, не оборачиваясь, ответила с неожиданной для ее хрупкости твердостью:

— Я знаю, что делаю, бабушка. Поверь мне.

Они стояли друг напротив друга — старая аристократка, чья жизнь была подчинена кодексу условностей, и ее внучка, которая только что одним предложением перечеркнула большинство из них. И в этой тихой схватке двух поколений побеждала юная решимость.

Я посмотрел на Софию, на ее горящие глаза, на сжатые в кулачки руки, на ту смесь страха и отваги, что читалась в каждом ее жесте. И почувствовал, как что-то внутри меня отзывается на этот безрассудный вызов судьбе.

— Можно, — улыбнулся я, на этот раз по-настоящему, чувствуя, как странная легкость наполняет меня. — Почему бы и нет? Разумовский подождет. Угроза всеобщему миру от пары часов не станет критичней.

— Тогда пройдем в сад, — быстро сказала София, и ее лицо озарилось облегчением и счастьем. — Там будет удобней.

И, не дав мне опомниться, она подхватила меня за руку — уже не с церемонной учтивостью, а с порывистой, живой непосредственностью — и повела через гостиную, мимо окаменевшей Наны, через небольшой холл и распахнутую дверь прямо во внутренний дворик.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, густой и пьянящий. Пахло влажной землей, цветущим жасмином и тем самым виноградом, что заплел собой старую, каменную беседку в дальнем углу сада. Луна, круглая и яркая, заливала все серебристым светом, превращая руины в декорации к волшебной пьесе. Где-то трещали цикады.

София, не отпуская моей руки, почти бегом тянула меня по узкой, заросшей травой дорожке к той самой беседке. Ее пальцы были горячими и чуть влажными от волнения. Я позволял ей вести себя, чувствуя себя не императором, а мальчишкой, кравшимся на тайное свидание. Это было странно. И безумно приятно, и так бодрило.

Мы скрылись под сенью виноградной лозы, в густую, романтическую тень. Сквозь листья и тяжелые гроздья будущего вина пробивались лунные блики, рисуя на ее лице причудливые узоры. Она, наконец, отпустила мою руку, отшатнулась на шаг, словно испугавшись собственной дерзости, и глубоко вздохнула, глядя на меня в темноте своими огромными, сияющими в полумраке глазами.

Теперь мы были одни. И ей нужно было мне что-то сказать. Что-то важное. И я был готов слушать…

Глава 19

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую завесу виноградных лоз, дробился на тысячи золотистых осколков, усеивавших каменные плиты пола беседки и наши лица. Воздух здесь был еще более густым и сладким, пьянящим смесью цветочных ароматов и едва уловимого запаха брожения в тяжелых, налитых соком гроздьях.

Оказавшись в уединении, София вдруг осознала всю дерзость своего поступка. Она отступила на шаг, в тень, и я видел, как ее пальцы вновь беспокойно сплелись в замок, как она потупила взгляд, внезапно охваченная смущением. Правила приличия, вбитые в нее с детства, протестовали против этой близости, против того, что она осталась наедине с мужчиной, да еще и с императором, в своем саду.